Игорь Лукшт

Игорь Лукшт

Бачка клозетного клеймо 
приставкой «euro» ворожило 
ума азийного полынь – 
инакоязая латынь. 
Новорождённое дерьмо 
с улыбкой Моны исходило, 
шурша, в фаянсовую стынь, 
  
Где белобокая глазурь 
ракушки гулкой принимала, 
как дар, фекальный клубнеплод, 
упавший с розовых высот, 
подзеленённая лазурь 
омшелой рыбою качала 
его на лоне сточных вод. 
  
Под свод седалищных бугров 
катилось сумрачное эхо, 
дробясь в пространствах шаровых, 
но ниспадал, печально тих, 
бумаг папирусный покров, 
ворчливо в клапанной прорехе 
пел хор потоков слюдяных 
  
и падал, брызжа и урча, в сквозной 
     сифон кривоколенный, 
ввергая чёлн в вихренье пены и 
     кутерьму… 
Пролив сурьму, 
крюком изогнутая запань 
ему грозила зевом затхлым, 
врата разверзлись, скверный запах 
вещал чуму. 
  
По ржавым, по чугунным венам летел, 
     летел продукт обменный – 
на стыках бился, шабрил стены – сквозь 
     грязь и слизь. 
Как кобели 
рычали трубы негосподни, 
в клоаку, в бездну, в калобродню 
к пределам смрадной преисподней 
потоки шли. 
  
Мешались груды нечистот, ручьи дождей и 
     соль отходов 
больных чахоточных заводов, где санузлы 
грязней хулы. 
Изрыв тоннельною экземой 
печальный сланец, глину, кремний – 
сам Стикс Венеции подземной 
катил валы. 
  
Что ж гондольеры? Лишь шушары хвостами 
     мерзкими шуршали, 
скрываясь прочь, 
Каналы гнилью зарастали, и смрад лизал 
     покровы стали 
и день, и ночь. 
Аида горестная дочь, дитё зловещих 
     вакханалий 
Канализация, фекалий царица наших, кто 
     охоч 
в твоих покоях сны толочь в парах 
     тяжелых химикалий? 
Невмочь 
  
спуститься в мир твоих владений. Лишь 
     диггеров седые тени 
торят свой путь, 
паттерн исследуя пустоты, вскрывают 
     чёрные решёта 
в сырую жуть. 
Там можно смерти отхлебнуть у костерищ, 
     куда с налётов 
из городских людоворотов течёт 
     подвижное, как ртуть, 
отребье, кости растянуть в тряпье 
     ночёвок. В тех кислотах 
не продохнуть. 
  
Сюда, откидывая люки с протяжным 
     лязганьем и стуком, 
в кирзе и без, 
в стоящих колом брезентухах, пыша 
     сурово бормотухой, 
в веках нетрезв, 
народ спускается с небес – холопы 
     царственной Старухи, 
чинители глухой разрухи несут ключи 
     наперевес. 
Тьму нарушает сварки блеск да звон 
     зубил, да говорухи 
мутогенез. 
  
И вновь по лестницам колодцев уходят в 
     небо… Остаётся 
орган с мелодией безумной, как рокот 
     меди в полдень судный. 
Ревут железные колоссы – крыльчатки 
     крутятся насосов – 
Влекут обильное гнильё… Маня парфюмом 
     вороньё, 
простёрлись чёрные озёра, отстой плывёт 
     по транспортёрам. 
Здесь всё добро – твоё, моё – полям 
     полезное сырьё. 
Какой бы ни была харизма, лопаты мощных 
     механизмов 
сгребут, раздавят, обезличат, в печах 
     просушат методично 
и бросят в жадные поля – рожать должна 
     сыра-земля 
хлеба для новых поколений. И вот, 
     напёрстком удобрений 
лежит герой наш, сух и чёрен, чтоб 
     золото пшеничных зёрен 
богам наверх отдала Кора. О, знали б, 
     из какого сора… 
  
А мир сиял. В тиши стрекозной 
роились розовые звёзды, 
роняли свет и чистоту 
в узоры трав и желтоцветов – 
как легкопенные букеты 
для юного смешного лета, 
пылали яблони в цвету. 
Трава сгибала поясницу, 
чтоб солнца из ручья напиться, 
с водой о птицах поболтать… 
О, неизведанная мука 
канализационных люков 
внимать садам рифлёным ухом 
и тьму спиною прикрывать.


Популярные стихи

Николай Рубцов
Николай Рубцов «Да, умру я!»
Борис Чичибабин
Борис Чичибабин «Меня одолевает»
Олжас Сулейменов
Олжас Сулейменов «В винограднике»
Эдуард Асадов
Эдуард Асадов «Серенада весны»
Роберт Рождественский
Роберт Рождественский «Дочке»
Роберт Рождественский
Роберт Рождественский «Концерт»