Гурген Баренц

Гурген Баренц

Все стихи Гургена Баренца

* * *

 

Бреду тропой, ведущей прямо в небо;

Извилиста тропа и крут подъём.

Как треволненья суетно-нелепы,

Как мелочны раздумья о былом.

 

Вся наша жизнь – лишь опыт выживанья.

Нет шансов без локтей и кулаков.

Зовёт мираж земли обетованной,

Я до неё добраться не готов.

 

Я выдыхаюсь, а подъём всё круче.

Меж двух миров растерянно стою.

Кричу, зову: внизу, в песках зыбучих,

Оставил я земную жизнь свою.

 

А впереди – лишь бездна голубая;

Я в невесомости, блуждаю меж комет.

Руками неуклюже загребаю,

Вдали – родной планеты силуэт.

 

Бреду тропой, ведущей прямо в небо;

Извилиста тропа и крут подъём.

Как треволненья суетно-нелепы,

Как мелочны раздумья о былом.

 

* * *

 

В моём сознании

И в моём сердце

Тихо плачут

Ненаписанные стихотворения.

Они совершенно не хотят

Считаться с тем,

Что я могу быть

Выпотрошенным и обесточенным.

 

Они не хотят считаться

С моей хронической усталостью,

С отсутствием вдохновения

И саботажем мыслей и образов,

С неспособностью сосредоточиться

На высоких и отвлечённых материях.

 

Им не нужна ни слава,

Ни известность и популярность;

Им нужно просто родиться

И жить своей жизнью.

 

Это самая тихая,

Самая незаметная в мире

Личная драма, трагедия.

Она никому не понятна

И никому не ведома.

О ней знаем лишь мы –

Я и мои ненаписанные,

Не родившиеся стихотворения.

 

 

* * *

 

В последнее время

Я всё чаще ловлю себя на том,

Что интересую молоденьких девушек

Не как мужчина, а как жилетка,

Которой они с удовольствием

Доверяют свои переживания и слёзы.

 

В последнее время

Я всё чаще ловлю себя на том,

Что целую молоденьких девушек

Не в губы, а в щёчку и лобик.

 

В последнее время

Я всё чаще ловлю себя на том,

Что внимательно рассматриваю себя в зеркало

На предмет того,

Не выросли ли у меня

Крылышки ангела.

 

* * *

 

В самом центре Нью-Йорка,

На самой оживлённой улице

Людская толпа

Несла меня куда-то, словно щепку.

И в это самое время

Музе внезапно приспичило

Надиктовывать мне

Стихотворение об одиночестве.

 


Поэтическая викторина

Весенний мотив

 

Мы с тобой

Натворили бед,

Мы с тобой

Наломали дров…

То, что ты

Не со мною, –

Бред.

Годы вырыли

Чёрный ров.

 

Лишь себя я виню,

Лишь себя.

Нужно было стучаться

Сильнее,

Не сдаваться и ныть:

«Не судьба…», –

Двери с петель срывать,

Стервенея.

 

Как же нас

Угораздило так

Разминуться

На этой планете!

Я не знаю, кто друг мне,

Кто враг,

Знаю только,

Что порваны

Сети.

 

Между нами

Горит океан.

Пусть ревёт и бушует –

Не страшно!

Сколько гор, сколько рек,

Сколько стран

Между нами? –

Неважно,

Неважно.

 

В чувствах, в мыслях –

Смятенье, разлад.

Нет прощенья мне,

Нет оправданья.

Я прорвусь

Через прорву преград –

Над годами

И городами.

 

Мы с тобой

Натворили бед,

Мы с тобой

Наломали дров…

То, что ты

Не со мною, -

Бред.

Нету слов.

Только ров.

Чёрный ров.

 

* * *

 

Вечер мечет мечи золотые;

Может, просто закат золотой?

В этом городе – все святые.

Только я – не святой.

 

Облака – словно кони гнедые;

Может, отблеск гнедой?

Все святые здесь – сплошь крутые,

Я один – не крутой.

 

В этом городе ветер жирует,

Он здесь – всё: царь и бог.

Тучи-кони, ну где ваши сбруи?

Как тот конь крутобок!

 

Здесь сошлись, словно реки, дороги,

Сотни разных дорог.

Здесь поэты – пророк на пророке,

Только я – не пророк.

 

Я здесь пришлый, я здесь посторонний,

Средь чужих я чужой.

Я – король без короны и трона.

И с усталой душой.

 

Вечер мечет мечи золотые;

Может, просто закат золотой?

В этом городе – все святые.

Только я – не святой.

 

* * *

 

Во мне живёт печаль,

Ей десять тысяч лет.

Сорви с себя вуаль –

В запретах прока нет.

 

С трибуны льётся ложь,

Как патока сладка,

И правит миром вождь –

Железная рука.

 

Как зёрнышку взойти

Средь терний и плевел?

Разобраны пути –

Закон заплесневел.

 

Во избежанье бед

Разбиты зеркала.

Куда уходит след

Страны, что здесь была?

 

Всё, что приходит вдруг, –

Уходит, словно бриз.

Ты враг мне или друг –

Попробуй разберись.

 

Приобретённый враг –

Почти что старый друг.

...Ещё один дурак

Стал доктором наук...

 

* * *

 

Вот уже сколько лет

Я предпринимаю

Самые отчаянные усилия,

Чтобы намазать стихи на хлеб.

Но ничегошеньки,

Увы,

Не получается...

 

* * *

 

Временами мой шёпот

Избавляется от земного притяжения,

Разрывает слои атмосферы,

Прорывается в космос

И доходит до мира,

О котором мне ровным счетом

Ничего не известно.

 

Голоса того, другого мира,

То и дело приходят в мой мир,

О котором они знают

Все до мельчайших подробностей.

Голоса того, другого мира

Легко проникают в мой шепот

И растворяют его в себе.

 

Я доподлинно знаю – однажды

Мой шёпот сольется, смешается

Со вселенским сознанием,

Ему станет известно все то,

Что известно другим голосам

Другого, далекого мира.

 

А когда он захочет вернуться

На родную планету,

К знакомым, родным голосам,

Чтоб рассказать секреты мирозданья,

Вдруг выясниться: это невозможно.

Земное притяжение всесильно

В границах и пределах зоны действия.

 

Мой шёпот успокоится и станет

Одним из голосов другого мира.

 

 

* * *

 

Время от времени жизнь превращается в сказку:

Золушки принцев находят, выходят в ферзи;

В царских дворцах примеряются новые маски,

Всё, что нескромно, скрывают от глаз жалюзи.

 

Время от времени в жизни добро побеждает;

Редко, конечно, – тем слаще победы добра.

К свету идём, по кромешному мраку блуждая;

Мы повоюем – сдаваться ещё не пора.

 

Время от времени списки знакомых редеют.

Город разросся и нас уже не узнаёт.

Как он кичлив, самовластен и самонадеян!

Я задыхаюсь – он мне перекрыл кислород.

 

Время от времени мы вспоминаем о Боге.

В дни испытаний о ком нам ещё вспоминать?

Те, кто не помнят, забыли уроки дороги,

Их – легионы, страною рулящая рать.

 

Время от времени нам изменяет удача;

Это нормально, но мы не прощаем судьбе.

Воля тушуется, мы беззастенчиво плачем;

Вновь обращаемся к Богу, замкнувшись в себе.

 

* * *

 

Всему виной накрученная гордость;

Взгрустнули наши тени на стене.

Слова прощанья застревают в горле,

Слова прощанья травят душу мне.

 

И вновь твой взгляд открыт и прямодушен.

Ночное небо – как швейцарский сыр.

Слова прощенья очищают душу,

Слова прощенья очищают мир.

 

* * *

 

Всё сделано. Всё сказано. Осталось

Достойно встать, откланяться, уйти.

Земная жизнь – всегда такая малость:

Я сбиться толком не успел с пути.

 

Смотрел на жизнь откуда-то из зала.

Светло на сцене, но меня там нет.

Я жил на свете – или показалось?

Куда меня зовёт слепящий свет?

 

Всё сделано. Финита клоунада.

Ах, этот свет! Как сладко он зовёт!

Пойду на зов – в нём есть своя услада,

Отдохновенье от сумбура лет.

 

Всё сказано. Слова уже устали.

В столетьях совершенней мир не стал.

Добро и зло меняются местами

И мирно делят общий пьедестал.

 

Всё сделано. Всё сказано. Осталось

Достойно встать, откланяться, уйти.

Земная жизнь – всегда такая малость:

Я сбиться толком не успел с пути.

 

* * *

 

Годы

Кладут свои тяжёлые руки

Мне на плечи.

Годы

помогают мне лучше усвоить

закон гравитации.

 

Гора и Магомет

Сонет

 

Прошли уже десятки тысяч лет

Со дня рожденья моего – и вот

Я понял вдруг, что я – не Магомет,

И что Гора ко мне не подойдёт.

 

Я понял вдруг, что я открыл секрет

Пространственности времени, что год

Накроет землю, словно снежный плед,

И глупо ждать поблажек или льгот.

 

Порочен круг. А выхода всё нет.

Кошмарен сон. И в спектре умер свет.

Колдует мысль над колбой, устаёт

 

Соединять мгновенья в силуэт.

Друг друга ждут Гора и Магомет,

И Магомет к Горе не подойдёт.

 

* * *

 

День выдался не слишком дружелюбный.

Всё хмурит брови, смотрит исподлобья;

И бродит дождь по улицам безлюдным.

Нудит – не дождь, а жалкое подобье.

 

Дождь мелкий и какой-то дистрофичный.

Какой-то хилый, вялый и усталый.

Он мрачен и ворчлив до неприличья.

Ему так мелочиться не пристало.

 

День выдался какой-то малахольный,

Его брюзжанье всех уже достало.

Его угрюмость выглядит прикольно:

Не день, а ресторанный вышибала…

 

* * *

 

Дни недели бегут, как лошадки.

Моя жизнь – этот круглый манеж.

А лошадки бегут без оглядки,

И всё ближе последний рубеж…

 

 

* * *

 

До начала начал было что-то ещё – не иначе.

Что-то было до Альфы, но что – никогда не узнать.

Морща лбы толоконные, гении просто судачат;

Вся исписана цифрами жуткими фототетрадь.

 

Горизонты уходят – другие встают горизонты.

За последней чертою возникнет другая черта.

В атмосфере гуляют воздушные шарики-зонды,

Они тоже не знают о мире моём ни черта.

 

Было Слово вначале, но что-то ведь было до Слова,

Слово было у Бога, но Бог его не уберёг.

Кто откроет завесу над заумью первоосновы?

Кто шагнёт за таинственный, мраком сокрытый порог?

 

И узнает ли кто-то, что кроется там, за Омегой?

За чертой Ойкумены откроется новая даль.

Свет и мысль соревнуются, тащится свет на телеге,

Но и мысли ещё предстоит поднажать на педаль.

 

До начала начал было что-то ещё – не иначе.

Что-то было до Альфы, но что – никогда не узнать.

Морща лбы толоконные, гении просто судачат;

Вся исписана цифрами жуткими фототетрадь.

 

* * *

 

Дочери Ане

 

За тридевять земель,

За океаном,

Живет кровиночка-дочь.

За тридевять земель,

За океаном,

Горит свеча,

И она согревает мне душу.

 

* * *

 

Зимою даже солнцу

Не встаётся.

Оно все тянет,

Тянет с пробужденьем...

С постелью неохотно

Расстаётся.

Хомут на шее –

Это восхожденье...

 

* * *

 

И вновь зима испытывает нас;

Считаем дни с промозглыми ночами.

Когда-то мы зимы не замечали

И радовались, если задалась.

 

Моложе были мы, сильнее были,

И больше был терпения запас.

И брызги от лихих автомобилей

Не жгли и не доканывали нас.

 

Мы – было время – восхищались снегом.

Сегодня он для нас – клубок проблем.

Снег нам грозит очередным набегом:

Он с нами не считается совсем.

 

Теперь – другая жизнь, и мы – другие;

Труднее совмещаем смех и снег.

На улицах деревья сплошь нагие,

Ах, этот снег! Его набег – навек…

 

* * *

 

Ищу страну, где я не буду «чуркой»,

Не буду чужеземцем, чужаком;

И где бритоголовые придурки

Не будут угрожать мне кулаком.                                     

 

Ищу страну, где я не буду пришлым,

Где будет всё знакомым и родным;

Где жизнь смешает будущее с прошлым,

Где боль тоски рассеется, как дым.

 

Ищу страну, где встречу пониманье,

Отзывчивых и ласковых людей;

Где бурю, как в прочитанном романе,

Пожнёт синебородый блудодей.

 

Ищу страну, что станет мне родною,

Что мне заменит родину мою.

Нигде не нахожу Ковчега Ноя –

Но всё ищу, искать не устаю.

 

Несу себя на плаху, как на праздник;

Боль – впереди. Что знаю я о ней?

Искать добра в чужбине – труд напрасный:

Нет родины вне родины моей.

 

* * *

 

Как-то вижу:

Огромный лохматый кобель

Безуспешно пытается

Взгромоздиться на маленькую,

Совсем малолетнюю сучку.

Та то и дело рычала,

Огрызалась, скулила и лаяла...

Это было – ну просто насилие!

И я, как последний дурак –

Наверное, черт меня дернул –

Решил обуздать хулигана.

И вот – вы только представьте,

Эта неблагодарная тварь, –

Я говорю о шавке, –

Оказалась самой стервозной

Из всех сучек на свете.

Она вдруг взялась защищать

Своего амбала-хахаля,

И они, заключив перемирие,

Вместе ринулись на меня...

 

И вот теперь – весь искусанный –

Хожу по врачам для инъекций.

А они так болезненны!

Вот так всегда и бывает:

Из-за дурной головы

Отдувается бедная задница.

 

* * *

 

Когда заблужусь, как в трёх соснах, в бедламе

Людских отношений – разлад и разброд –

То солнце, высокое солнце над нами

Порядок в сумятице чувств наведёт.

 

Когда я устану метаться меж истин

Дремучих – попробуй-ка их сокруши! –

То синее, синее небо, как пристань,

Покой принесёт мирозданью души.

 

И если увязну в истоме застойной

И в узел затянется поиск, как жгут,

То звёзды, глазастые звёзды спокойно

В движенье стремленья мои приведут.

 

В густеющем мраке – тяжёлая роздымь,

И воздуха нет, и не выпрямить грудь...

Но солнце, высокое небо и звёзды

Укажут единственно правильный путь.

 

 

* * *

 

Когда придёт

Пора считать цыплят,

В окно посмотрим

И увидим: осень.

Мы всё поймём

И ни о чём не спросим:

Нас провели –

Который раз подряд.

 

Мы подвели

Безрадостный итог,

Взглянули на потери –

Прослезились,

Себя мы без борьбы

И без усилий

Позволили скрутить

В бараний рог.

 

Мы вновь ни с чем.

Нас это не убьёт.

Лишь претворенье чаяний

Отсрочит.

Был шок. Нас передёрнуло,

А впрочем,

Мы видели

И этот поворот.

 

Мы вновь

Разочарованно вздохнём,

Вновь ожиданье

Побежит по кругу,

И новый вождь,

Победно вскинув руку,

Спасать наш мир

Рванётся напролом.

 

А мы – мы жить хотим.

Нам невтерпёж.

По горло сыты

Ложью и обманом.

Мечтать о переменах

Не устанем.

Нас на мякине

Вновь не проведёшь.

 

Мы разобьём

Кривые зеркала,

Прижмём к груди

Надежду, как причастье,

Быть может, мы

Прозреем в одночасье

И вырвем с основаньем

Корень зла.

 

* * *

 

Колокол уже вот-вот осипнет,

Кто аукнется? Ведь ждет святая рать.

…Я ещё не видел Миссисипи,

Значит, мне не время умирать.

 

Гуд струится бархатный и звонкий;

Вот ещё кому-то вышел срок…

…Я ещё не видел Амазонки,

Значит, рано подводить итог.

 

Жизнь прошла. Закончилась фиеста.

Есть конец у каждого пути.

…Я ещё не видел Эвереста:

Мне никак нельзя сейчас уйти.

 

Колокол настырно и упрямо

Всё звонит, кого-то всё зовет.

Я ещё не видел Фудзияму,

Колокол! Ещё не мой черед…

 

Звон струится, звон-напоминанье:

Близится последний поворот…

Мы же повторяем, как шаманы:

Колокол! Ещё не мой черед…

 

Конформист

 

Я пережил четырнадцать царей,

Четырнадцать тщеславных остолопов,

Я в ураганах выжил, как пырей,

Всегда был начеку и расторопен.

 

Я пережил четырнадцать эпох,

И каждой так недоставало света!

Ох, был бы плох державный скоморох,

Который б не мечтал прослыть поэтом.

 

А что ни царь – то новая метла.

Какие головы вокруг меня летели!

И чтоб моя в сохранности была,

Мне в выживанье нужно быть умелым.

 

Цари царили – я вершил дела,

Поддакивал – и диктовал решенья.

Дай спички им – весь мир сожгут дотла,

Их не корми – дай поиграть в сраженья.

 

Я – главный режиссёр интриг и свар,

Я закулисный, я творю за сценой.

Всегда целенаправлен мой удар,

Мне в целом мире не найти замены.

 

Я – соль земли. Начало всех начал.

Передо мной склоняются столетья.

Мне никогда не снится пьедестал.

Я – тень. Я – силуэт. Я неприметен.

 

Я – конформист. Я – серый кардинал.

Вы так считаете? Я тоже так считаю.

Нет ничего, чего бы я не знал.

Вам, глупым честолюбцам, не чета я.

 

* * *

 

Кто сушит вёсла, кто сливает воду,

Кто поумнее – всюду ищет брода;

Кто поумнее, тот обходит гору,

Из дома не выносит кучи сора.

 

Кто осторожней – тот на воду дует,

Ни с кем и никогда не конфликтует;

Услужлив, обходителен с начальством,

И ни к каким интригам не причастен.

 

Кто осторожен – на рожон не лезет,

О тишине и о покое грезит;

Ему своя рубаха ближе к телу,

И хата с краю, и до вас нет дела.

 

Но мы другие. Горы не обходим.

Нет места лести в нашем обиходе;

Поэты мы. Мы с пальцем на гашетке

Играем с жизнью в «русскую рулетку».

 

* * *

 

Литературный труд – не труд.

Стихи – игра на щелобаны.

Сердца поэтов слезы льют.

Цена слезам – листочек банный...

 

* * *

 

Люди способны

Есть всё, даже металлические предметы, –

Ну, скажем, бритвы или ножницы.

Я где-то даже читал, что кто-то

Съел целый автомобиль –

По частям, конечно.

А если это так,

То неужели

Я не сумею доесть

Этот жутко невкусный пудинг,

Который принесли вчера гости,

Только ради того,

Чтобы не прийти с пустыми руками?

Ну не выбрасывать же его!..

 

Мальчик и море

 

Я помню –

Десятилетним мальчонкой

Я забрасывал море камнями

И приговаривал:

– Вот тебе! Вот тебе!

Это тебе за то,

Что ты такое злое и сердитое.

Море в ответ

Равнодушно брызгало пеной

И катало по берегу

Разноцветные камни.

А сейчас, полстолетья спустя,

Уже на закате жизни,

Я снова приветствую море,

Обращаясь к нему со словами:

– Здравствуй, мой старый ворчун,

Величайший в мире шлифовальщик камней.

Я вернулся сюда за камнями,

Которыми бросался в тебя.

Верни их, пожалуйста, море.

В ответ на мои слова

Море выбросило на берег

Миллионы различных камней.

– Можешь выбрать любой, –

Равнодушно проворчало море. –

Вот уж чего мне не жалко.

…Я с собой увезу эти камешки

Самых разных цветов и оттенков,

Самой изысканной,

Самой причудливой формы.

Они мне дороги тем,

Что их подарило мне море –

Самый милый на свете ворчун.

 

 

* * *

 

Меня язык до Киева довёл.

Там огород, там бузина да дядька.

Что с дядьки взять? – с него все взятки гладки.

А бузина – везде, где произвол.

 

А что язык? Язык – он без костей.

Как помелом прошёлся по Майдану.

Не верится, хотя свежо преданье,

Что дьявол – самых радужных мастей.

 

Он снова нас попутал – старый чёрт.

Мы слушали его, развесив уши.

А разум говорил всё тише, глуше.

Лукавого подначивал эскорт.

 

Поэты мы. Нам дьявол – не указ.

Мы – соль земли, её первооснова.

Поэты мы. Мы властелины слова.

Наш плач и крик души – не напоказ.

 

Мы – крайние, и нам держать ответ

За бузину, за дядьку и за Киев;

За боль и за страдания людские,

За весь несовершенный белый свет...

 

* * *

 

Мне нравится

Читать твои глаза,

Читать, читать –

Страницу за страницей.

В них повесть жизни

Вьётся, как лоза,

В них между сном и явью

Нет границы.

 

Мне нравится

Читать твои глаза.

Я эту книгу

Знаю и не знаю.

В ней – пенье птиц,

В ней – благодать лесная...

Заснула книга.

Смолкли голоса.

 

* * *

 

Мне подарили жизнь – она была

Вне всех границ, пределов разуменья.

Я видел над собою два крыла –

Другим они казались просто тенью.

 

Плыла река. И с нею жизнь плыла,

Ах, ухватиться б за неё руками!

А надо мной белели два крыла –

Другим они казались облаками.

 

Жизнь, словно щепку, унесла река.

Я так и не нашёл ей примененья.

Мне крыльями махали облака.

Другим они казались просто тенью.

 

 

* * *

 

Моя трёхмесячная внучка Анна

смотрит на меня глазами-оливами

и всем своим видом говорит:

смотри, каким должно быть совершенство.

А писать стихи, вроде твоих,

может каждый дурак...

 

* * *

 

Мы в этой жизни славно побузили;

Нам есть что вспомнить, есть над чем смеяться,

И есть над чем поплакать что есть силы:

Мы жили не для премий и оваций.

 

Земная жизнь не очень-то сложилась,

А неземная – что о ней мы знаем?

Для нас лишенья – тоже Божья милость,

И мы по ним шагаем, как по сваям.

 

Мы в этой жизни мало преуспели;

Дороги наши были бездорожьем.

Но что с того? – ведь даже наши кельи

Для нас всех благ и всех дворцов дороже.

 

Всю жизнь свою искали пониманья,

Но так и не нашли – мы разминулись

Со здравым смыслом и преуспеяньем;

Устои – развороченные ульи.

 

Мы в этой жизни славно побузили;

Нам есть что вспомнить, есть над чем смеяться,

И есть над чем поплакать что есть силы:

Мы жили не для премий и оваций.

 

* * *

 

Мы встретились – десятки лет спустя.

Конечно же, мы оба изменились.

Я отшутился: «Милое дитя!

Ты просто прелесть. Ты – как Божья милость».

 

С иронией взглянула на меня,

Измерила оценочным прищуром,

А взгляд – непроницаем, как броня:

«Ого! И где же наша шевелюра?»

 

Ты мне сказала: «Как ты постарел!

Как над тобой поизмывалось время!»

Спросила кстати, как бы между дел,

Нет ли проблем со слухом и со зреньем.

 

Я всё смотрел, как изгалялась ты.

Давай же, смейся! Язычком поцокай.

Тебе не объясню я всей тщеты

Твоих стараний выглядеть  жестокой.

 

Тебе я подыграю от души;

Что нам делить? Мы оба жизнью биты.

Нам жить осталось жалкие гроши,

Так выплесни же старые обиды.

 

Я этой мести женской только рад.

Злорадствуй и юродствуй на здоровье.

Из предисловья сорок лет назад

Жизнь подошла, как книга, к послесловью.

 

* * *

 

Мы выросли немного малахольными,

В стране, где всё на свете набекрень;

Шли к истине дорогами окольными,

И жизнь свою ухлопали, как день.

 

Мы – люди с атрофированной совестью,

Привычные к разнузданнейшей лжи;

Мы между строк вычитывали новости

И сберегали жалкие гроши.

 

Нам скармливали рваную историю,

В ней жировал пришедший к власти Хам;

В плену была страна с её просторами:

Добряк-палач прибрал её к рукам.

 

Он сделал жизнь кровавою идиллией,

Мы с песней воздвигали эшафот;

Везде и всюду крепко начудили мы:

Был у свободы низкий небосвод.

 

И стала жизнь изгаженной малиною,

И рухнул занавес, на сцене – кавардак…

Мы от неправды шли дорогой длинною, -

Идите по другой, и да не будет так.

 

 

* * *

 

Мы жили в блаженном неведенье,

Не знали, чем дышит страна;

И медленно, слишком уж медленно

Рассеивалась пелена.

 

Мучительно шло к нам прозрение:

Мы строили дом на песке.

Убиты, оплёваны гении,

Вольготно жилось мелюзге.

 

Мы были оболганы, преданы,

И трудно теперь нам понять,

Как можно так слепо, так преданно

Позволить собой погонять?

 

Мы жили в блаженном неведенье,

Мы славили в гимнах вождя,

А он всё предвидел заведомо,

С историей игры водя.

 

Стенаньями, плачем по Родине

Недолго накликать беду.

Ах, чёрт! – обернулся пародией

Расфранченный вождь-какаду.

 

* * *

 

Мы играли в непризнанных гениев,

Мы играли в поэтов-пророков.

Благодарностью было презрение,

А прозрение было уроком.

 

Нам всегда не хватало везения.

Игры кончились: мы повзрослели.

В мире больше не водятся гении.

Может, водятся, но не при деле.

 

* * *

 

Мы потеряли счёт своим потерям:

Слезам, страданьям, ранам, нашим бедам;

Отец небесный! Я вконец растерян,

Ну что сказать мне этим непоседам?

 

Нет, чтоб дрожать над каждой каплей крови,

Так нет же – даже войны не считаем.

Живём себе, смеясь и сквернословя,

Ревнуя небо к перелётным стаям.

 

Беспечность наша нам выходит боком.

Поэты – голодранцы и изгои.

Мы забываем, что живём под Богом.

А Бог давно махнул на нас рукою.

 

Мы дальше носа своего не видим,

Мы превратили в норму извращенья.

Отец небесный! Как мне объяснить им,

Что жизнь одна и что она – священна?

 

Как долог этот путь самообмана!

Ещё длинней дорога очищенья.

Когда же осенит нас пониманье,

Что жизнь одна и что она – священна?

 

* * *

 

На карнавале жизни

все танцуют, поют и смеются,

дудят в фанфары, бьют в литавры и барабаны.

 

А я стою перед ними,

слепой стихотворец,

понурый, печальный,

и пророчу о грядущих бедах,

о гроздьях Божьего гнева

и близком конце мирозданья.

 

И эти люди в карнавальных масках,

эти размалёванные и ликующие,

беззаботные и торжествующие,

веселящиеся люди;

эти танцующие,

поющиеся и смеющиеся люди

окружают меня,

насмехаются надо мной

и пытаются содрать кожу

с моего лица.

Они абсолютно уверены,

что это всего лишь маска.

А я спокойно стою, дожидаюсь,

пока они измочалят лицо моё в кровь,

а потом, не желая сознаться

даже себе самим

в том, что были неправы,

растопчут меня и спокойно двинутся дальше.

 

На карнавале жизни

участники праздничного шествия

сметают любые помехи.

На карнавале жизни

кто-то должен быть лишним...

 

Наш век

 

Ах, чем нас только не испытывал

С пружины соскочивший век!

Он гривой тряс, он бил копытами,

Брал для прыжка большой разбег…

 

Ах, как нас только не запугивал:

Шептал, закатывал глаза,

Плевал дождём комет обугленных

И рос, и вился, как лоза…

 

Ах, как нас только не запутывал:

Где ложь, где правда – не поймёшь.

Титаны стали лилипутами,

Руль управленья держит вошь…

 

Чего нам только не рассказывал, –

Моря кипели от жары…

В его повторах многоразовых

Взрывались страны и миры…

 

Мы насмотрелись и наслушались:

Семь поколений – псу под хвост.

На шар – безумный и разрушенный –

Летят осколки чёрных звезд.

 

Он нас держал над самой пропастью:

Не закричать и не вздохнуть.

Заглох мотор. Разбиты лопасти.

Навстречу мчится Млечный Путь…

 

* * *

 

Наш выбор был не очень-то велик,

Наш выбор был меж дьяволом и чёртом,

А дьявол не один – всегда с эскортом.

Он как-то неожиданно возник.

 

Наш выбор был не очень-то велик,

Наш выбор был меж редькою и хреном.

«Какая разница? – Сказали мы смиренно. –

Один обоих вырастил парник».

 

Во рту горчит: не слаще редьки хрен.

Ведь знали же: не лучше чёрта дьявол.

Он к прежним бедам новые добавил

И мёдом обещаний взял нас в плен.

 

Мы получили меньшее из зол

И утешаемся – могло быть втрое хуже.

И, затянув ремни свои потуже,

Несёмся в беспредел и произвол.

 

Нас снова разыграли – в сотый раз.

Вновь дьявол с чёртом празднуют победу.

Но знаем мы и говорим об этом:

В сто первый раз они не «кинут» нас.

 

Мы сохраним душевный свой покой

И распознаем дьявола по масти.

Он – дел заплечных бесподобный мастер,

Но ведь ничто не вечно под луной.

 

Победствуем ещё – нам не впервой.

Мы рук не обагрим в крови поганой.

Спровадим их – без бурь и ураганов

И будем жить – уже своей судьбой.

 

* * *

 

 «Не беспокойтесь, люди, –

Я всё вижу», –

Сказал Господь

И снова окинул планету

Своим всевидящим оком.

Ну, конечно, конечно, конечно,

Люди на Бога надеялись,

Но, чтобы самим не плошать,

На каждом шагу понаставили

Камеры для слежения.

 

 

* * *

 

Не хочу отвечать за семь бед.

Разве мало одной беды?

Всё равно ведь невнятен ответ.

За побитые градом сады,

 

За разрушенный дом и уклад

Не ответил никто до сих пор,

Кто здесь враг, кто здесь друг,

Кто здесь брат?

И о чём вообще разговор?

 

Град прошёлся по сердцу – вот след.

Смерть растёт на деревьях вражды.

Не хочу отвечать за семь бед:

Мне довольно одной беды.

 

* * *

 

Небо всю ночь тосковало

И плакало, плакало…

Плакало горько и искренне,

Не на показ.

Тучи молчали, лишь молнии

С шашками наголо

Мчались вперёд,

Выполняя верховный приказ.

 

Вот уже утро, а небо –

Опять безутешное.

Плачет и плачет –

Надрывно и горько, навзрыд.

Осень в душе моей,

Тихая и безмятежная.

С плачущим небом о чём-то

Душа говорит…

 

* * *

 

Небоскребы Нью-Йорка,

Подобно Атлантам,

Подпирают небо.

Небоскребы Нью-Йорка,

Накинув пастушьи бурки,

Наблюдают, как мирно пасутся

Стада облаков.

 

* * *

 

Никогда не просил у Бога

Легкой жизни.

Время придет – попрошу

Легкой смерти.

 

* * *

 

Описывая ад,

Великий Данте

«растекался мыслию по древу».

Исписал страниц триста,

Но при этом так и не сказал

Самого главного:

Что настоящий ад –

Это когда жестокая бессонница

Совсем тебя доконала,

А тут ещё какая-то сволочь

В твоей гостиничной комнате

Громко храпит и кряхтит

И, просыпаясь время от времени,

Отравляет воздух табачным дымом.

 

* * *

 

Осеннее солнце массирует спину земли,

Легонько касаясь руками лоснящихся улиц.

Разнежившись, здания томный покой обрели.

Все колобродят,  прищуриваясь и сутулясь.

 

Осеннее солнце взъерошило волосы ив

И тёплыми, мягкими пальцами треплет им кудри;

Ручей в лесопарке зануден, несносно болтлив,

Он вас уболтает, попутно мозги вам запудрив.

 

Осеннее солнце мурлычет мне песню свою.

Я знаю её: эту песню я слушаю с детства.

Стою перед солнцем, и значит, ещё я в строю,

Я на мир и на солнце ещё не успел наглядеться.

 

* * *

 

От меня ушла моя Муза.

Ушла, ничего не сказав,

Без каких-либо объяснений,

Не оставив прощальной записки.

 

Люди добрые,

Люди недобрые,

Если вдруг вы ее повстречаете,

Будьте вежливы с ней, будьте ласковы.

Не повторяйте моих ошибок.

Удержите ее всеми правдами,

А неправдами – не удержите.

 

Ее отличительные приметы:

Крылата и очень обидчива.

 

 

* * *

 

По моим наблюдениям

каждой весною и осенью

небо становится

особенно сентиментальным.

 

* * *

 

Подождите, дожди! Подождите дожди! Подождите.

Пощадите мой город, прохожих его пощадите.

Этот город греха для кого-то ещё и обитель.

Не спешите судить и рядить или просто обидеть.

 

Я не строил Ковчега: мне не было Голоса свыше.

Я всего лишь поэт, я живу в лабиринте созвучий.

Под гребёнку одну вы стрижёте банкиров и выжиг,

Я о душах заблудших скорблю, хоть ничем их не лучше.

 

Пусть для всех я чужой, но свой город не дам на расправу

Ни дождям разрушительным, ни огнедышащим лавам;

Мир с орбиты сошёл, часовой механизм неисправен.

Мы ещё поживём, Божье имя в веках мы прославим.

 

Не чудите, дожди! Не зудите, дожди! Не гудите.

Не бродите за окнами, раны мне не бередите.

Не спешите судить, свой губительный пыл остудите;

Подождите, дожди! Вы мой город греха пощадите.

 

* * *

 

После каждого

рождённого

стихотворения

у меня начинается

послеродовая депрессия...

 

* * *

 

Прогуливаюсь по городу

В своей любимой розовой сорочке,

Которая отлично бы спелась

С кадиллаком Элвиса Пресли.

А прохожие пялятся

Да шушукаются меж собой:

«Посмотрите, идет голубой».

Вот дальтоники!

 

* * *

 

Пчёлы исчезли:

Плачу по пчелам.

 

Птицы исчезли:

Плачу по птицам.

 

Берегите поэтов!

Если поэты исчезнут,

Будет некому плакать

По пчелам, по птицам...

 

* * *

 

Ранним утром

В обнимку с Музой

Я вышел на берег моря.

Настроение было отличное,

В голове копошились рифмы,

И всё предвещало стихи

О любви, о «свободной стихии»

И других высоких материях.

Но вдруг

Мне в стопу вонзился

Осколок бутылки,

Разбитой какими-то суками.

И я завопил,

Взвыл от боли,

Семиэтажно просклонял этих тварей

По всем падежам;

Моя Муза схватилась за голову,

Расправила крылья

И полетела к другим поэтам.

И я, оставшись без вдохновенья,

Вместо стихов о любви,

О «свободной стихии»

И прочих высоких материях,

Написал, вопреки своей воле,

Вот такой «авангард»…

 

* * *

 

С неба упала три яблока.

«Я вам рассказывал сказки.

Значит, первое яблоко – мне», –

Сказал глава государства.

«А я эту сказку раскрасил

Во все цвета радуги,

И раскрашенной она стала

Съедобной и удобоваримой,

Так что мне тоже

Причитается яблоко, –

Сказал премьер.

С третьим яблоком вышла проруха.

Для господ олигархов

Это яблоко стало

Предметом раздоров и споров.

Мне, как обычно, досталась

Только дырка от бублика.

«Все нормально, довольствуйся малым», –

Сказал глава государства.

«Довольствуйся тем, что имеешь», –

Согласно кивнув головою,

Сказал премьер.

«Тебе и этого много», –

Сразу забыв о раздорах,

Дружно гаркнули олигархи.

И вот я брожу по городу,

Руки держу в карманах,

И в каждом кармане – по кукишу.

Слабое, но все же – утешение.

 

 

* * *

 

Стихи – моя келья, молельня,

Мой дом, моя крепость, мой панцирь.

Душа моя – в списке расстрельном,

Как агнец средь гнид и поганцев…

 

Стихи мои, вы – катакомбы,

Надёжнейшее из убежищ.

Вы – словно маяк или компас,

Гармония мира и свежесть…

 

* * *

 

Стоит мне где-нибудь

увидеть грабли,

как у меня

подкашиваются ноги,

а сердце начинает ныть

от нехорошего предчувствия.

Знаю, что обязательно

наступлю на них.

Ну просто как пить дать.

А это, знаете ли,

больно...

 

* * *

 

У Музы я не требую признанья,

С глупцом не спорю – ни к чему мне это.

Слова и рифмы – вот моё призванье.

Живу в созвучьях, вытканных из света.

 

* * *

 

У Черного моря – и юмор чёрный.

Море ластится, словно котёнок,

Просит погладить себя, мурлычет,

Играет, нежно бьёт тебя волнами,

Легонько опрокидывает навзничь…

Ты думаешь, что ты играешь с ним,

На деле же оно с тобой играет.

Запомни, море – не котёнок, – рысь.

Оно тебя катает, словно мячик,

Игриво лапой бьёт и теребит, и треплет,

Но если в нём проснётся дикий зверь,

Распустит когти рысь, тогда не жди пощады.

Играешь с этим ласковым котёнком? –

Играй, плескайся, будь ему мячом,

Но никогда не забывай о спящей рыси.

 

* * *

 

Человек посадил дерево.

Построил дом.

Обзавёлся семьёй и детьми.

Затем стал озираться вокруг

И с озабоченным видом

Искать точку опоры,

Чтобы перевернуть мир.

 

Читая «Илиаду»

Сонет

 

Молчи, Кассандра! Спорить бесполезно.

Путь истины извилист, а не прям.

Здоровый не поймёт чужой болезни:

Прозреет, лишь ослепнув, царь Приам.

 

Молчи, Кассандра! Пусть живёт Парис.

Да хоть затем, чтобы погибла Троя.

И пусть орла, что в облаках парит,

Знаменьем Зевса назовут герои.

 

И всё-таки молчи! Я принимаю

Данайский дар. Они хитры, я знаю.

Я, утопая, отвергаю брод.

 

Пускай нежданно с ног сшибают раны,

Пусть я умру на четверть века раньше,

Чем буду жить, всё зная наперёд.

 

* * *

 

Что с тобой мы наделали,

Что мы наделали, девочка!

Мы жемчужины слов

Разбросали на ветер, как семечки.

Мы не дали душе разогреться,

Мы не дали огню разгореться,

Мы не спели с тобой, –

Захлебнулась, разбилась припевочка.

 

Что с тобой мы наделали,

Что мы наделали, милая!

Не признанье в любви,

А какая-то опера мыльная.

Мы с тобой наши чувства гасили,

Мы гасили любовь что есть силы;

Испугались любви –

Ситуация просто умильная.

 

Я решал тебя, как уравнение

С многочисленными неизвестными.

Называл тебя несравненною,

Осыпал тебя шутками пресными.

 

Я не мастер загадки разгадывать.

Не умею я в душу заглядывать.

Мы с тобою шептались растерянно,

А постель оставалась застеленной.

 

Что с тобой мы наделали,

Что мы наделали, девочка!

Мы жемчужины слов

Разбросали на ветер, как семечки.

Расцвести нашим чувствам не дали,

Затоптали свой сад, как вандалы,

Мы не спели с тобой, –

Захлебнулась, разбилась припевочка.

 

Мы расстались с тобой

На аллее, заросшей рябинами.

Уходящее солнце

Забрызгало небо рубинами.

Расцвести нашим чувствам не дали,

Затоптали свой сад, как вандалы,

Вот что сделали мы,

Вот что мы натворили, любимая!

 

 

* * *

 

Что-то не так с этим городом, что-то не так.

Он не улыбчив, раздавлен тоской и смятеньем.

Небо накрыло меня, как большой саркофаг,

Люди-фантомы проходят подобно виденьям.

 

Что-то не так с этим городом, с этой страной;

Здесь не осталось поэтов – их всех затравили.

Небо – как бездна. Дрожу над последней струной.

Если порвётся – меня засмеют простофили.

 

Что-то не так с этим миром, а значит, со мной.

Все здесь чужие. Но нет, это я – посторонний.

Я здесь никто, лишь прохожий, а может, связной.

Ветер здесь ссорится с сором  и с граем вороньим.

 

Что-то не так с моей песней. С ней что-то не так.

Ей не по силам разрушить стену отчужденья.

Голос добра – лишь метафора, тусклый маяк.

Голос вселенной запутался средь заграждений.

 

Дождь очищенья – он снова прошёл стороной.

Мне неуютно – здесь души меняют на деньги.

Что-то не так с этим городом, с этой страной.

Пропасть внизу, я стою на последней ступеньке…

 

Это всё, что я помню

 

Как сытый кот, у ног урчало море,

И волны чинно шлёпались в песок...

Мохнатый мыс шаманил богомольно,

Косясь и озираясь на восток.

 

Огни Приморска – слева, вдалеке.

А тучи! Тучи! – как из драм Шекспира.

Медузы блюдцами катались на песке,

И вскрыты устриц чёрные квартиры.

 

И рядом – ты. Из пены. Из ребра.

Я целовал тебя, а ты – ты клятв просила...

Ах, чёрт! Ну почему ты так добра!

Я принц. Я коронованный рассыльный.

 

Напыщенный тщеславный воробей,

Я расчирикался волшебными словами.

Теперь мне их не вспомнить – хоть убей!

Да и тебя я, в общем, забываю.

 

Письмо. Твоё. Упрёки и укоры.

Развёрнут старой плёнки поясок...

...Как сытый кот, у ног урчало море,

И волны чинно шлёпались в песок...

 

* * *

 

Юность – зелёного цвета.

Старость – жёлтая.

Никогда не любил жёлтый цвет.

 

* * *

 

Я ближе к Богу, чем любой банкир.

Банкиру не пролезть в ушко иголки.

А я – друг Слова. Я чуть-чуть факир,

Хоть для банкиров – шут и балаболка.

 

Я ближе к правде, чем любой премьер.

Премьеры врут и даже не краснеют.

А я на ложь натаскан, как терьер;

Я просто не умею ладить с нею.

 

Я ближе к свету, чем любой магнат,

Финансовый король и воротила.

Магнаты – молодцы среди ягнят;

Пришли, ушли – и только наследили.

 

Я ближе к солнцу, чем любой из них:

Банкиров, олигархов и премьеров;

Мне светят Слово, солнце и мой стих;

Душе тепло с надеждою и верой.

 

* * *

 

Я забыл свою песню –

Я вспомню, я вспомню её.

Я найду её в смехе

Апрельской, альпийской фиалки.

Мне без песни моей

Моя жизнь – черновик и сырьё,

И душа моя в чёрном –

Совсем как немая весталка.

 

Но пробьёт её час –

И воспрянет, воскреснет она;

И забрезжит в ней свет,

И забьёт в ней ключом ликованье.

И закончится ночь,

Эта долгая спячка без сна,

И я вновь помирюсь

С чудодейственными словами.

 

Я забыл свою песню –

Дремотная цепь тяжела!

Я смертельно устал

В этой спячке своей беспробудной.

Замени наказанье, о Боже,

Была не была.

Нет страшнее удела,

Чем тлеть, словно уголь, подспудно.

 

Я забыл свою песню –

Ну как без неё мне теперь?

Нет для боли моей

Ни отдушины, ни утешенья.

Да, я знаю, я знаю,

Что жизнь не прожить без потерь,

Но для бед и невзгод

Не хочу быть живою мишенью.

 

Мне без песни моей

Моя жизнь – черновик и сырьё,

И душа моя в чёрном –

Совсем как немая весталка.

Я забыл свою песню –

Я вспомню, я вспомню её.

Я найду её в плаче

Продрогшей альпийской фиалки.

 

* * *

 

Я не Альфа. И даже не Бета.

Где-то ближе к Омеге.

Те, кто круче, вращают планету.

Остальным – не до смеха.

 

Я не ливень. Не смерч. Не торнадо.

Даже в гневе не страшен.

Моя сила – всего лишь бравада.

Долг Творцу не погашен.

 

В этом мире, где всё на продажу,

Мы недорого стоим.

Время тихо прядёт свою пряжу.

Здесь – чужое застолье.

 

Те, кто круче, те стоят дороже,

Как тягаться нам с ними?

Ведь крутые – всегда толстокожи,

Мы – слабы и ранимы.

 

Я не Альфа. И даже не Бета.

Где-то ближе к Омеге.

Те, кто круче, вращают планету.

Остальным – не до смеха.

 

* * *

 

Я не смотрю по сторонам,

Чтобы душа не уязвлялась.

Кому отдать свою усталость –

Бродягам или воробьям?

 

Я не смотрю по сторонам,

Чтоб моё сердце не томилось.

Ах, что за осень! – Божья милость,

Судьбой дарованная нам.

 

Я не смотрю по сторонам,

Иду – чужой и посторонний.

Потусторонние вороны

Кричат, дерутся здесь и там.

 

Не верю больше вещим снам;

Несу, как крест, свою усталость.

И, чтоб она не расплескалась,

Я не смотрю по сторонам.

 

 

* * *

 

Я слышал, что Джульетта Капулетти

Однажды отдыхала в Кобулети.

Но сеял дождик мелкий через сито,

И море было грозным и сердитым.

 

Так продолжалось долгие недели.

Дожди с сердитым морем надоели…

Нет ничего печальнее на свете,

Чем бесконечный дождик в Кобулети.

 

* * *

 

Все подъезды обоссаны,

В лужах вовсе не дождь...

Лезет рифма «опоссумы»,

От нее не уйдёшь.

 

Все подземки загажены...

Чей он брат? Чей он друг?

И куражится, кажется,

Тем, что все сходит с рук.

 

Что за тварь неопознанно

Оставляет следы?..

Это люди-опоссумы.

Вот и с рифмой – лады.