Григорий Поженян

Григорий Поженян

Вольтеровское кресло № 6 (318) от 21 февраля 2015 г.

Подборка: Не стареет слово...

* * *

 

Всё роздано: скрипка, топор и манок;

загривок и шея, наживка и омуль,

лавровый венок и терновый венок,

хвала и хула, вознесенье и омут.

Давно отделилась от суши вода.

Мозг ищет пути отторженья от тела.

Лишь я со скворцом хлопочу неумело

над ранним ручьём, что течёт в никуда...

 

Слово

 

И звук не нем. И цвет не безголос.

Но если ложь наказана сурово, –

из вещих ножен выхвачено слово:

ему – назвать. С него и высший спрос.

...Ржавеет золото. Слабеет сталь ножа.

Земной оси смещается основа.

Моря стареют, не стареет слово.

Над ним не властна долгой жизни ржа.

Пусть над поэтом суд неправ и скор.

Пусть мы лишимся зренья, слуха, крова.

Утроба прокричит святое слово,

чтоб складки лбов не прорезала скорбь.

Мети, мети, моей судьбы метель.

Стихам не страшно. Мне прикрыться нечем.

Всё решено. Как не бывает двух смертей,

так, слава богу, нет и двух Отечеств.

 

* * *

                                       

В. Корню

 

Не тому было сладко от пряностей,

кто в морях рисковал.

Был обычно в чести тот, кто прятался,

а не тот, кто искал.

Был порою увенчан до одури

тот лакей на коне,

кто от страха кричал:

– Кушать подано! –

А все танки – по мне.

Вот когда не спасают ни надолбы,

ни бетонные рвы.

В смертный час соблюдать себя надобно,

не щадя головы.

И пускай переплавщики дошлые

упрекнуть норовят

отгремевшей «каретою прошлого»,

тихим звоном наград.

Так ли, нет, всё равно нам недодано

из заветной сумы.

Все они – не дошедшие до дому –

тоже мы.

 

 

* * *

 

Скот смело смотрит под ноги.

За право быть скотом

он платит высшим подвигом –

остывшим животом.

Лениво и без гонора

он движется легко

и опускает голову,

чтоб видеть далеко.

Его приволье бойкости

пасёт в лугах трава.

Весомость – вес убойности,

а суть его – жратва.

Жратва под звёздным пологом,

корма да силоса.

Скот смело смотрит под ноги,

я – робко в небеса.

С тревогою и робостью

гляжу в ночную тьму

и думаю над пропастью

над всеми «почему».

Опутанный вопросами,

в преддверии конца,

во власти поздней осени,

хочу спросить творца:

зачем под жизни вязами,

чтоб подчеркнуть родство,

одним исходом связаны

и тварь и божество?

 

* * *

 

М. Рощину

 

Лёд взломавшая вода

тяжко рухнула на молы.

Ночь всю ночь варила смолы,

с днём покончив навсегда.

Сосны гнула, в окна дула,

сотрясая валуны,

ошалело била в дюнах

чугунами в чугуны.

А в нетопленном дому,

проникая с крыши в печи,

чей-то голос человечий,

завывая, славил тьму.

...Печи стынут без огня,

церкви старятся без звонниц.

Укрываясь от бессонниц,

сны покинули меня.

Ночь – длиннее. День – короче.

Дни состарятся в года.

А куда уходят ночи?

Не уходят никуда.

 

В ночь на семьдесят четвёртый

 

1

 

Хорошо быть одному,

если переходишь поле.

Пой себе на вольной воле,

постигая свет и тьму.

Хорошо быть одному

на коне или пароме.

Даже в многолюдном доме

хорошо быть одному.

Пей вино или кури,

говори по телефону.

Чтобы было меньше звону,

дверь плотнее притвори.

Ни хулы, ни маеты.

Сам – и пресный и крылатый.

Хорошо б ещё зарплату

сам себе платил бы ты.

И не будет ни разлук,

ни потерь, ни огорчений.

Сам себе дурак и гений.

Сам себе и враг и друг...

И не буйствует запрет:

Всё с собою. Под рукою.

Боже, что ж это такое!

Распоясался поэт.

Лоб горит, неровно дышит,

на висках холодный пот.

В двери рвётся Новый год,

за столами – весь народ.

Время пить, а он всё пишет.

Кот кровать его колышет

и дудит в его фагот.

 

2

 

Как хорошо, рассвет не скоро!

А рядом Толя, ты, Леон.

За рамой – снег ли или лён.

И я, как вами, окружён

непроницаемостью бора.

Как хорошо, что мы молчим.

Что в этой мгле скрестили руки,

как будто таинством мужчин

под Новый год, не без причин,

мы взяты на ночь на поруки.

И нет ни женщин и ни жён.

Мёд снова должен стать пчелою,

янтарь – затёкшею смолою.

Декабрь январём сожжён.

Как хорошо, что мы не пьём!

Что не от хворости всё это.

Воображением поэта

я всех вас вызвал для совета,

чтоб с вами взять себя живьём.

За рамой – снег ли или лён

на сонный бор роняет перья.

Снег веры или недоверья.

Что ж вы молчите, как деревья,

и ты, и Толя, и Леон?

 

 

* * *

 

Так недолго гостим мы

на зелёной земле.

А они – по гостиным

при вельможном столе.

Ни молитвенной сути,

ни открытых рубах.

Все при чьём-нибудь супе,

с «барским» шлейфом в зубах.

Соловьиной тирадой

распакованы сны.

А они за наградой

прохудили штаны.

Не как те, что на БАМе

в шурфе, с серым лицом.

А с мозольными лбами,

да с округлым словцом,

да с наживкою лживой

без любви, без вины.

Но не ими мы живы.

Ими только черны.

Сколько ж их, в полушалках,

не гулявших в лугах.

Сколько в шапках-ушанках

належалось в снегах.

Сколько войн отстрадали,

сколько сделали дел.

А ведь нам недодали

на родной трудодень.

Но в страданьях рождённых

(даль всегда далека),

хоть победа горька –

нет средь нас побеждённых.

 

Короли

 

Сами мы короли –

не в ночи, а с утра...

Не сжигать корабли.

Строить их в ордера.

Ни сейчас, ни потом

не жалейте кили.

После нас – не потоп,

если мы – короли.

Надоело брюзжать:

не чума, не война...

Если губы разжать –

речь далёко слышна.

Время, вскинув свечу,

не приходит само...

Всё нам, брат, по плечу,

если мы не дерьмо.

 

Поэты

 

Оттого и поэтому

веки были красны...

Становились поэтами,

возвратившись с войны.

Чтоб словами нелживыми

день держать в чистоте.

Чтоб, пока ещё живы мы,

живы были и те.

Чтобы не с оговорками,

а, черна добела,

та война была горькою,

раз уж горькой была.

И чужой от отчаяния,

и своей до конца.

Чтоб роднили случайные

девять граммов свинца.

Чтоб последней разлукою,

для тебя, для меня

был последнею мукою

свет победного дня.

Оттого и поэтому

были веки красны...

Становились поэтами,

возвратившись с войны.

В орденах, без копеечки,

начиная с нуля,

шли мы в скошенной кепочке,

по Тверскому пыля.

И не ждали признания,

посыпая, как соль,

на горбушку призвания

неостывшую боль.

 

Питер Брейгель

 

Б. Б.

 

В колеснице жизни суматошной,

призванный ко всенощной не в срок,

ты не жди прощения, художник,

за незащищённости порок.

Не ищи признаний и причастья,

не лови ладонь поводыря.

Что в нём проку – суетное счастье

временных надежд календаря.

И не бойся самоотречений.

Ты ещё расплатишься сполна

чёрными ночами огорчений

за полотен светлые тона.