Григорий Хубулава

Григорий Хубулава

Четвёртое измерение № 32 (416) от 11 ноября 2017 г.

Подборка: В это самое время…

* * *

 

Бёдра твои, как лилии, груди твои, как хлеб,

В ласковом изобилии свет от любви ослеп.

Пламя желанья белое плоть обожгло уже,

Как же, целуя тело, я не прикоснусь к душе?

 

* * *

 

Странный дар, мой друг заклятый

Меры носит золотые.

За бессонницу расплатой

Не грозят слова простые.

 

В хрупком мире только вещи

И дела имеют цену.

Что молчишь, двойник мой вещий,

И какую просишь мену.

 

Боль небесного глагола,

Что прозреньем обратится

Ощутить душою голой

Мне сегодня не случится.

 

Но печаль моя стекает

В чашу внутреннего храма,

В свете солнечном сверкает

Тощий гвоздь, пустая рама.

 

* * *

 

Плывёшь, как щепка, по течению,

Один, но кажется порой,

Что всё возможно, лишь прощению

Немного сердце приоткрой.

 

Страданий райское преддверие

Едва ли можно пропустить,

Но как себе своё неверие

И страх небытия простить?

 

Пороги, подать подорожная,

Река впадёт в небесный свет,

Мне весть шепнула невозможная,

Что вечен я, а смерти нет.

 

* * *

 

Тоской не стоит счастья искушать,

Смотри на свет, покуда он неярок,

Легко холодной осенью дышать,

Глубокий вздох встречая, как подарок.

 

Усталой жизнью грех пренебрегать,

Размытый сохрани её набросок,

Когда-нибудь ты будешь вспоминать

Ненастный день, как рая отголосок.

 

Спасут, когда не станет ничего,

Когда душе подняться не под силу,

Тебя листвы увядшей волшебство

И влажные железные перила.

 

Их тайна зазвучит, тебе слышна,

Звучаньем этим целый мир измеришь,

Раздастся голос:

– Дальше тишина.

А ты, его расслышав, не поверишь. 

 

* * *

 

Вы знаете букву боль? Пожалуйста, не ищите

Живущую в пальцах рук, на кончике языка.

В неведомых письменах, в кириллице и санскрите

Её ни один знаток ещё не нашел пока.

 

Не выговорить, не спеть, и не написать тем паче,

На белом она белей, чем линия сжатых губ,

И я повторяю:

– Нет. Она ничего не значит,

Она – безобразный бред, а ты не настолько глуп.

 

И вновь не могу забыть недолгое и живое

Слепящее правотой сияние в тишине,

Когда, доводя до слёз, мерещилась в каждом слове,

И счастьем светясь моим, она улыбнулась мне.

 

* * *

 

Таксист Харон катает через Лету

По тёмному и узкому мосту,

Пусть нет сюда пути земному свету,

Соседний берег виден за версту.

 

Там смерть кипит, всю ночь открыты бары,

Музеи, рестораны, бутики,

А тени разбиваются на пары,

Слоняются и стонут от тоски.

 

Всё точно так же, как при жизни прежней,

И мост загробный, как любой другой,

Здесь не бывать ни страху, ни надежде,

А над водой дымочек голубой.

 

Мы все впервые в сумрачной долине,

Ты трогаешь костлявое плечо:

– Остановите здесь, посередине.

Выходишь, чтоб живым побыть ещё.

 

* * *

 

Лес последние прячет грибы,

Тихо дышит туман, оседая,

Тяжело, словно пряжа седая,

К небу тянется дым из трубы.

 

Тишина подбирает слова,

Оставляя желанья покою.

В полумраке, питаясь тоскою,

Жизнью скошенной пахнет трава.

 

* * *

 

Овладею тобой, как сокровищем в тёмной пещере,

Ремеслом и искусством, которым я с детства влеком,

Как умением жить, доверяя и следуя вере,

Как наукой запретной, как тайною, как языком.

 

Овладею тобой, чтобы стать неразумным и смелым,

Раскалив и расплавив, творение перекую,

И пускай не могу совладать даже с собственным телом,

Я смогу приласкать беззащитную душу твою.

 

* * *

 

Одари меня пасмурным севером,

Что к чужим беспощаден и строг,

Где гремучим раскинулась веером

Паутина железных дорог,

Где невольные души обламывал

О колючие вышки ГУЛаг

Преисподнею правдой Шаламова,

Непреклонной отметкою «враг».

Где колышется в небе сияние,

Где шаманская стонет тайга,

Где, не веря в своё достояние,

Не ступает людская нога.

Где в поход молодые да ранние

За своею ходили мечтой,

Где светило встаёт на окраине,

Зажигая огонь золотой,

Где смеются и каются искренне,

Где горбы безымянных могил,

Чтоб застыл, причастившийся истине,

О которой читать не любил.

 

* * *

 

То, что люди зовут запустением,

Расцвело паутинкой в углу,

Я считал свою душу растением,

Уходящим корнями во мглу.

 

В сонный радостный сумрак дородовый,

В золотистый плаценты желток,

Где гудит над уютными водами

Красным смерчем живой кровоток.

 

И в таком же углу неухоженном

На сторонний придирчивый взгляд,

Мы растём, точно в коконе кожаном,

И на нас наши предки глядят.

 

Там легко, ненавязчиво дышится,

И оттуда, как будто во сне,

Вырастает душа и колышется,

С древней чащей лесной наравне.

 

Чахнет тело, и всё рассыпается,

Одинокие тают следы,

Лишь душа в свой покой поднимается,

И на землю роняет плоды.

 

* * *

 

Счастье есть. Есть неверие и тоска,

Есть печаль и ненужный смех,

А у жизни опять не нашлось куска,

Чтоб хватило его на всех.

Есть свобода и рабство, и чудо есть,

Что не видим порой в упор,

Есть и ужас, и горе, и ложь и месть,

Вечно юная до сих пор.

Есть деревни, поселки и города,

Это верно, как дважды два,

Время есть, текущее, как вода,

Что мои поглотит слова.

Тот, кто партию начал, не гасит свет,

И за пешку отдаст ферзя,

Есть любовь и прощенье, а смерти нет,

Позабыть ни о чём нельзя.

 

* * *

 

Всё, что нами полностью владело

В смертный час не стоит и гроша,

Знаешь ты одна, как дышит тело,

Тоненькая дудочка, душа.

 

Если не сыграешь ноты вечной,

Я хочу, предчувствуя её,

Знать, что хрупкой музыки беспечной

Стоило дыхание моё.

 

* * *

 

Когда боишься умереть, умри,

И ничего плохого не случится,

Во мгле чуть ярче вспыхнут фонари,

Твоя душа, что телом не теснится,

Легко взлетит, не тронув провода,

И чокнутый бродяга засмеётся

И хрипло скажет:

– Это ветер…да…

Хоть листик не один не шелохнётся.

 

* * *

 

Ты вышел, целый дом уснул,

И в дрёму погрузились плавно

И стол и твой любимый стул,

Где ты сидел ещё недавно.

 

Нет надоевших рук и глаз,

Все тени собирая скопом,

Так, видно, выглядел без нас

Застывший мир перед потопом.

 

По очертанию лица

Не видно, лишь светлеет что-то,

Прости, жилище беглеца,

Пристанище бедняги Лота.

 

Весь свет погибелью объят,

Но на местах остались вещи,

В золе тысячелетий спят,

И видят сон простой и вещий.

 

Под скрип касаются земли

Усталого ковчега сходни,

Но быть по-твоему вели,

Преображение Господне!

 

Ведь шепчет нам благая весть,

Что вслед за ужасом и плачем

Всё станет так, как было здесь,

А мы увидим всё иначе.

 

* * *

 

Ирине Евса с благодарностью

 

Ты чего-то от жизни хотел, добился,

Но, едва твой приятель откроет рот,

Сразу ясно, что перед тобой – убийца,

Нет, скорей, не убийца, наоборот.

 

Ведь на ямбы с тропами не похоже

Ничего из того, что он говорит,

Но впивается строчка тебе под кожу,

И горит, горит...

 

Ты в пустыне, в бараке, на поле боя,

Рядом сотни невидимых рук и глаз,

В этой маленькой комнате здесь с тобою

Ясно всё, как и с прочими здесь, сейчас.

 

Это ты сам себя называл поэтом

В бесконечном ворохе рифм и строф

Разбирался, и мог бы поклясться в этом,

А теперь готов?

 

Сколько было отточенных и отлитых?

Их тасуя, давно потерял им счет,

А от этих вот, детских, из глаз открытых

По щекам, обжигая, душа течет.

 

Ты застыл, как будто свидетель чуда,

И сосед трясет тебя за плечо,

Ну, когда ж этот чтец замолчит, паскуда?

Так нельзя. Невозможно. Прочти ещё.