Георгий Яропольский

Георгий Яропольский

Четвёртое измерение № 21 (297) от 21 июля 2014 г.

Подборка: Зимнее время

В списках значился: R 118

«45-й калибр» – конкурсная подборка

* * *

 

Как только луч проглянет солнца,

ты, выйдя на балкон, успей

заметить, как, вертясь, несётся

салют из мыльных пузырей.

 

Кто посылает их незримо

в окно недальнее – Бог весть.

Полёт их краток нестерпимо:

подъездов пять, ну, много, шесть.

 

Летят они всё выше, выше,

искрясь под солнцем, как слюда,

но не достичь им даже крыши –

все исчезают без следа.

 

И мы вот так же мимолётны:

едва лишь выйдем на простор,

как ветру станем неугодны –

глядишь, и нас он к чёрту стёр.

 

И всё же счастливы мы взлёту,

пускай и на единый миг,

пусть лишь одну осилить ноту

успеет грешный наш язык.

 

* * *

 

Я похож на больную собаку.

У меня выразительный взгляд.

Я не нужен, увы, зоопарку,

да и в цирк меня примут навряд.

 

Между урн и сутулых прохожих

извиваюсь я, как слаломист.

Без волнения – даже на кошек.

Ноль внимания – даже на свист.

 

Но в момент поводки провисают

у болонок, что жалко скулят,

если вдруг невзначай повстречают

мой, такой выразительный, взгляд!

 

Прогулка

 

Сегодня – не то чтобы стужа,

но зябко. Ещё не до дна

промёрзшая ржавая лужа

под снегом почти не видна.

 

Всё в белом. Всё чисто и мило.

Но что там, под хрустнувшим льдом?

Ступили – вода проступила

чернильным бесстыжим пятном.

 

Опять эта лужа зияла!

Пятно разрасталось, и ты:

«Что мы натворили! – сказала. –

Лишились такой чистоты...»

 

Не трогай подмёрзшую лужу.

Глубин её не береди.

Пойдём. Провожу тебя к мужу.

Он, бедный, заждался, поди.

 

Старый сюжет

 

Плачет скрипка в холодной квартире.

(«Всё пиликает чёртов сосед!»)

Годы страсти его укротили.

И надежд, разумеется, нет.

 

Поскучнел от издёвок всегдашних

этот старый сюжет. Чья вина,

что зануда он и неудачник?!

Потускнела его седина.

 

На пиджак осыпается перхоть...

Но, проснувшись, опять и опять

начинает кряхтеть он и перхать –

и небесные звуки рождать.

 

Империя тела

 

Вот гляжу на неё – и немею –

и впиваются ногти в ладонь.

Я не смею, не смею, не смею

подойти к ней, такой молодой.

 

А ведь прежде я тоже был юным,

в крупных кольцах упругих волос,

только время безжалостным гунном

по империи тела прошлось.

 

Постаревший, с податливым брюхом

да с подглазьями что пятаки,

соберусь ли когда-нибудь с духом,

чтоб коснуться прохладной руки?

 

Шевелюра моя поредела,

пульс частит, аденомой грозят...

Наподобие водораздела –

наши годы: ни шагу назад!

 

Пусть полжизни я к дьяволу пропил,

потешая больных простофиль,

но летучий задумчивый профиль

нежным светом мой день окропил.

 

Потому я всецело приемлю

то, что видится мне впереди,

то, что лягу в холодную землю,

то, что тесно в смятённой груди.

 

И какой ни сменял бы десяток,

выпадая в осадок почти,

с этим светом пройду я остаток

отведённого небом пути.

 

Первый гром

 

От страсти – старостью лечитесь!

Она – что бром!

...Но всё твердит старик-учитель

про первый гром.

 

Ему порой темно и смутно,

он хвор и хром.

Но вспоминает поминутно

про первый гром.

 

С полгода писем нет от дочек.

Боль под ребром.

И в мае сыпал нудный дождик...

А он – про гром!

 

Бывало, в пыль крошил он камни!

Пора на слом...

Чего теперь-то кулаками?!

Какой там гром!

 

Ведь годы, сединой взимая,

не серебром,

всё чаще... Но – в начале мая

он славит гром!

 

Зимнее время

 

Все земные заботы становятся мелки,

когда листья прощально дрожат –

под конец октября, когда сдвинуты стрелки,

когда сдвинуты стрелки назад.

 

Дополнительный час у природы похитив,

что сказать за него я смогу –

под конец октября, в пору первых бронхитов?

Под конец октября – ни гу-гу!

 

В этот час вне времён надо быть молчаливым,

надо быть молчаливым, как дым.

Когда видишь, как горько берёзам и ивам,

только кашель один допустим.

 

Здесь слова – вне игры, здесь иные законы.

Встань, застынь у ночного окна –

ты увидишь, как дрогнут платаны и клёны,

как грустят о них ель и сосна.

 

Лист раздольно летит над землёю, а значит,

он с землёю простился почти.

И никто не вздохнёт, и никто не оплачет,

и никто не оплатит пути.