Георгий Яропольский

Георгий Яропольский

Четвёртое измерение № 33 (489) от 21 ноября 2019 г.

Подборка: Другой язык

Набор слов

 

Среди лубочных облаков,

чей облик ласковый так лаком,

крест самолётика готов

прикинуться небесным знаком.

 

Но там, я знаю, звон турбин,

раздолье праздным опасеньям.

…Лет в десять ездить я любил

в аэропорт по воскресеньям.

 

Тоска по странствиям прошла,

менять края неинтересно:

другие заняли дела

ребяческих стремлений место.

 

Не ведаю, как их назвать –

недосягаемые дали,

когда мои отец и мать

друг друга рядом не видали.

 

Дотянешься ли в ту же тишь,

а может, в ангельское пенье,

набором слов? ведь это лишь

ещё одно стихотворенье.

 

* * *

 

Не гудит трансформатор.

Отчего не гудит?

Был он страстный оратор

и большой эрудит.

 

Был горяч он до жженья,

не страшился потерь,

но, увы, напряженья

не осталось теперь.

 

Он кишит муравьями,

он ушёл в никуда,

он со всеми друзьями

разорвал провода.

 

Все скворчит и щебечет,

все лепечет и ржёт –

он лишь слух не калечит

и ни йотой не лжёт.

 

Выше, чем, бронзовея,

руку к небу воздеть,

эта мудрость забвенья –

не гудеть, не гудеть.

 

Интермедия

 

Я прописан в поэме –

я в ней сплю и курю,

и на мир в отдаленье

из оконца смотрю.

 

Утомило сиденье

взаперти этих глав –

уступаю идее

час убить, погуляв.

 

Выхожу из поэмы.

Гулко хлопает дверь.

Тишина в стенах темы

воцарится теперь.

 

Фаза нынче свободна –

отдыхает подряд;

пусть герои сегодня

что угодно творят.

 

Станут сонмы созвучий

различимы едва,

у межи неминучей

засинеют слова.

 

Будут тени клубиться,

маятою маня,

будет сумрак копиться

по углам, без меня.

 

Зыбких образов тыщи

отразятся во мглу.

Я вернусь в темнотище –

и, на ощупь, к столу.

 

Другой язык

 

Проклюнулось окно

белёсой синевой...

Что сказано давно,

то сделалось молвой.

 

Создав другой язык,

чей строй ни с чем не схож,

страницы древних книг

ты лишь переведёшь.

 

Мечись, листай тома –

отыщется к утру:

«Я не сойду с ума

и даже не умру».

 

Река

 

Какая ясность – так светло,

что словно не осталось тайны,

все мысли тёмные – случайны…

Прозрачно стылое стекло!

 

Какая ясность – о, октябрь –

ноктюрн, исполненный при свете!

Как будто нет нужды в ответе,

понятны: ветер – плеск – и рябь.

 

Какая ясность – как с листа –

все переливы, все мерцанья,

все блики… Вплоть до восклицанья:

«Какая – ясность?! Темнота…»

 

* * *

 

Профессиональная оскома –

всё в приёмах собственных знакомо!

Это как не выходить из дома,

        воздухом прокуренным дыша.

Бывшие задиры, сердцееды

ныне большей частью домоседы

и ведут унылые беседы,

        новизны в которых – ни гроша.

 

Вычеркнуть бы, что успел заначить,

бросить всё, забыть, переиначить,

чтобы снова что-нибудь да значить,

        свет увидеть, словно в первый раз, –

так жужжит попавший в паутину

или, может, угодивший в тину,

только одолеет ли рутину,

        в коей он давным-давно погряз?

 

Говорю открыто, без метафор:

автоплагиатом занят автор –

про монеты из своих же амфор

        заявляет: новый-де чекан.

Самому же ночью не до шуток:

лунный лик и тот бывает жуток;

облачко, когда-то парашютик,

        в петлю обращается, в аркан.

 

Седьмое чувство

В подражание АВ

 

Зачем вам, в чьих черепушках пусто,

шестое чувство?

 

Там и стандартный набор излишен,

где нет извилин.

 

Бегу, проклятья шля окаянным,

к седым полянам.

 

И, остывая мало-помалу,

вдруг понимаю:

 

шестое чувство уже не ново.

Хочу седьмого!

 

Уроки

Глиняный цикл

 

1. Замысел

 

Из шелеста и сырости, из прели

         овражной мглы

незнаемое брезжится без цели

         и похвалы.

 

Вздымается вне смысла и без пользы,

         дрожит, растёт;

отбросит отблеск на речные плёсы,

         но миг – он стёрт.

 

В живом объёме многое не ясно:

         сплошной озноб,

неуловимость и непостоянство –

         калейдоскоп.

 

Случайность, что помножена на льдинку

         и птичий пух,

сметает неподвижную картинку,

         смущая дух.

 

Так замысел, растёкшийся по щелям,

         виясь, дробясь,

увидеть меж собой и воплощеньем

         не хочет связь.

 

Материал, хоть выругайся, сложен,

         размыт, как бред,

поэтому исходно невозможен

         автопортрет.

 

Беру, однако, образ, что так зыбок,

         рискну ваять –

себя из недомолвок и ошибок

         сложу опять.

 

2. Подготовка материала

 

Приметы и предчувствия абсурдны,

         я им не внял.

Я мял руками чьи-то лица, судьбы –

         я глину мял.

 

Она стонала! В каждом тихом стоне –

         века, века.

Чья это плоть легла в мои ладони,

         что так мягка?

 

Позволит ли увидеть, что в начале,

         столетий дым?

Чьи помыслы и давние печали

         взошли к моим?

 

Я трезв – я хиромантов дисциплину

         видал в гробу!

Но всё же сам вминал в нагую глину

         свою судьбу.

 

О, глиняная дактилоскопия!

         Вот – глины ком:

моих ладоней линии скупые

         остались в нём.

 

Они смешались с тысячами линий!

         Лежу на дне:

я растворён в кромешной этой глине,

         как та – во мне.

 

С ушедшими сливаться не желая,

         себя кляня,

шепчу: «Ты, глина, дышишь как живая.

         Верни меня!»

 

3. Лепка

 

Дотронулся – и прочь: какого чёрта,

         ведь всё не так.

Дрожит, реверберируя, аорта

         касаньям в такт.

 

Надавливая, округляю скулы, –

         не ирокез;

глаза невыразительны и снулы –

         сменю разрез.

 

Не в зеркало смотрю – ловлю на ощупь

         покрой без швов.

Такая ограниченная площадь,

         а что углов.

 

Когда б навскидку делалось, как фото,

         ан не судьба,

и шлёпаются тяжко капли пота

         на лоб со лба.

 

Смещенье угрожает ли потерей,

         коль суждено 

отправить внутрь недавний эпителий –

         пустить на дно?

 

Я знаю: идентичность невозможна,

         искусство – ложь,

и что займёт в итоге место мозга?

         Лишь глина, сплошь.

 

Та глина, сквозь которую в зачатке

         мерцал двойник;

в какой и я оставил отпечатки,

         и всяк язык.

 

4. Обжиг

 

Отправив изваяние на обжиг,

         в горнило, в печь,

себя от тепловых воздействий схожих

         не уберечь.

 

Поджаривают будни то и дело,

         их чад – что яд:

твердеет иссыхающее тело,

         темнеет взгляд.

 

Пыл не стихает – в сумраке вечернем

         от так же рьян;

предательским лобзает излученьем

         телеэкран.

 

Огонь, запечатлённый в алкоголе,

         в себя вберу

в плацкартном разухабистом раздолье,

         в чужом пиру.

 

Куда от пиромании укрыться

         в разгар страды?

Здесь не напиться даже из копытца

         живой воды.

 

Но жизнь во мне порой подобна вещи,

         творенью рук, –

крепчает, если пламя так зловеще

         гудит вокруг.

 

Не сбился бы режим температурный,

         не спёкся зной, –

поверхности покроет слой глазурный,

         защитный слой.

 

5. Итог

 

В итоге – новый замысел, и только.

         Попробуй, взвесь!

Мне сладок вздох в отсутствие итога,

         как весть «я есть».

 

«Аз есмь» – звучит, наверное, весомей,

         но холодней.

Вот стала же из тьмы физиономий

         одна – моей!

 

А если утомит своя же внешность

         в стезе земной,

воображаю, даром Божьим тешась,

         себя – сосной.

 

Излучиной реки с печальным плеском,

         обрывом, пнём,

чернеющим на взгорье перелеском,

         тропинкой в нём.

 

Для сущего, как все, служу воронкой:

         его черты

в часов песочных горловине тонкой

         со мной на «ты».

 

Простое «быть» всегда удачей значу,

         хоть в банке шпрот,

а напоследок наспех присобачу

         катрен-экспромт:

 

«Ореха лист, растёртый в пальцах, терпок,

         летуч, как йод,

а в ящике стола – лишь пара скрепок,

         и снег идёт».

 

Инверсионный след

 

Небезопасное кочевье,

чей индоевропейский корень

через латынь пророс в сегодня,

покрыли кучевые волны,

 

и в щели меж двумя домами

витают знаковые сгустки,

и это носит то же имя –

простор от nebula до неба,

 

и знаю: больше не увижу

того диковинного солнца

ноябрьского, вишнёвым соком

ко мне вливавшегося в окна,

 

когда присел у телефона,

но мириады вариаций

всё той же темы неизбежны,

покуда время не иссякнет,

 

и, вроде подписи-печати

на документе человечка, –

след бахромистый на закате,

инверсионная засечка.

 

Записка Богу

 

Лбом упёршись в Стену Плача,

знай себе молчу.

Изъясню ли – вот задача! –

всё, чего хочу?

 

У меня корявый почерк –

есть досуг вникать?

Что, без букв и штучек прочих

обойтись – никак?

 

Не избрать ли связь немую,

без посредства слов?

Но к общенью напрямую

мало кто готов.

 

На мерзавца напороться

всем в себе претит:

вдруг под слоем благородства –

голый аппетит?

 

Лучше в слово, словно в тогу,

наготу облечь.

Сколько их, посланий к Богу, –

сыплют, что картечь.

 

Что ж, ступай, моя записка,

в щёлку меж камней.

В общем хоре даже писка

вряд ли ты слышней.

 

Вряд ли нашей карго-вере

ведом юный пыл,

но в словах, по крайней мере,

искренен я был.