Георгий Чернобровкин

Георгий Чернобровкин

Четвёртое измерение № 22 (47) от 11 августа 2007 г.

Подборка: Неузнанное лето

* * *

 

Взлетит пчела, колеблясь над цветком,

и разойдётся новый день кругами,

и вспыхнет мёдом рыжий окоём,

и упадёт на грудь оконной раме.

 

Прилив пространства, к дому подступив,

толкнёт окно лучом отяжелелым

и, медленные створки отворив,

по комнате пройдётся онемелой;

качнёт часы, перед картиной взяв

редут дивана, постоит немного

и отойдёт, оставив запах трав

и ветки тень, лежащую отлого.

 

И поплывут по небу облака,

и солнечные пряди будут прямы,

и тень пчелы легка и высока

вплетётся мягко в тень оконной рамы.

 

* * *

 

Над морем тают облака,

горяч песок и не исхожен,

и жизнь до странности легка,

и нечего ещё итожить.

Ещё все замки из песка –

твои – незыблемы и строги

и знаешь, что наверняка

ещё ровны твои дороги.

 

Но ветер, ветер над тобой

шумит и гонит к туче тучу

и мнится дождик затяжной,

и долгой жизни лес дремучий.

И небо молча на тебя

вдруг ляжет кротостью овечьей,

и ты застынешь с ним, едва

сумев взвалить его на плечи.

 

* * *

 

Мы в холщовое лето закутаны, как в простыню.

Перекличка цветов мне напомнила краски Ван Гога.

Мы вернёмся сюда обязательно, но к сентябрю,

сосчитаем слова, что остались…Осталось немного.

 

Для кого же огонь и вода, и зелёная медь

разнотравья звучала и билась в телах так упруго?

Я боялся тебя не найти, потерять, не успеть

дочитать нашу книгу любовного злого недуга.

 

И уже никогда, никогда, никогда о тебе…

Даже время страшней не придумает пытки и боли.

Солнце лютиком прячется в ломкой высокой траве

и кузнечик с кузнечиком бьются в сухом разговоре.

 

* * * 

 

и воздух этот будет так прозрачен,

так невесом, так сладостен и юн,

что вспомню день, который был утрачен,

среди широких, ярко-жёлтых дюн.

Здесь так легко плывёт над головою

и шум сосновый, и дыханье волн,

как будто кто-то дышит надо мною

и повторяет отзвуки имён.

 

Всё как тогда, но всё теперь иначе,

и на песке рассыпан мой сюжет:

лиловый вереск, воздух так прозрачен,

но без

тебя.

Тебя здесь нет.

Здесь нет.

 

* * *

 

Не скажешь: дом царапает звезду.

Скорей звезда ступает осторожно

на крыши край. Всё в августе возможно,

особенно в пустеющем саду,

где так темно. За лучиком звезды

бредёт в листве всесильный бог деталей.

Он сентябрю распахивает дали

и собирает зрелые плоды.

И я молчу. Всё сказано уже.

Последний час неузнанного лета

стоит в саду, и только лучик света

скользит к рукам, держась настороже.

 

* * *

 

Тревожно северное лето:

уже зарделась бузина.

Стальной иголкою рассвета

моя душа уязвлена.

Гуляет выводок цыплячий

до ястребиного крыла

И смотрят яблони незряче

на то, как мята отцвела.

Распахнута река иначе,

чем десять дней тому назад.

И август астры наудачу

бросает осторожно в сад.

И солнце тянется к берёзам,

чтоб жёлтым поиграть листом,

И над водой частят стрекозы

в последнем танце золотом.

 

* * *

 

Заворожённый лес прозрачен

и опалён огнём осенним.

И тишина стоит на даче,

как обещанье воскресенья.

До первопутка две недели.

И шорох леса еле слышен.

И торжествующие ели

темнее стали вдруг и выше.

 

Всё ждёт холодного рассвета.

Рябиновая ветка гаснет.

Теряют контуры предметы

на даче в зимнем безучастье.

И замирает в ожиданье

зимой беременное небо,

чуть проседая серой тканью

на леса поредевший гребень.

 

Ты ловишь нити разговоров,

киваешь невпопад домашним,

а год уже Покровом вспорот –

нажимом твёрдым карандашным.

А год уж махнул за кручи

и лета больше не случится.

И подплывают к даче тучи

и отлетают с дачи птицы…

 

* * *

 

Что в этом городе срасталось –

осталось у вокзальных врат.

Тянулся поезд, как усталость

путей, и был похож на ад:

там – пили, там – чего-то ели,

там – били рыжее мурло,

там – просто в темноте сидели,

смотря в немытое окно.

 

Плыл шум и чад над головами,

тянулся сквозь висок свисток,

вагоны шлёпали нулями,

по стыкам, как по нервам строк.

Всё двигалось к своей развязке:

ложились спать, плелись во тьму,

курили в тамбуре и вязко

вплывали снова в кутерьму.

 

Рыдал покинутый младенец,

и тусклый свет над головой

мешал, как острый заусенец,

почти отгрызенный тобой.

И свет звезды за облаками

невидим был ни для кого.

И задыхался мальчик мамин,

и сам не ведал отчего.

 

* * *

 

Вот и осень собирает листья.

Шорохи становятся слышней.

Спорит клён своим окрасом лисьим

с каплями рябиновых кистей.

 

Тихо дышит речка засыпая,

и темна холодная вода.

Золото потерянного рая

журавлей уносит череда.

 

День истёк и вечер полновесно

убаюкав солнечный простор,

месяца татарскую подвеску

волглыми ладонями протёр.

 

* * *

 

Когда октябрь, затянутый в корсет

до синевы, до хруста ломких веток,

закончится, какой ещё сюжет

расскажешь мне, отпущенное лето?

Ты пело – здесь и танцевало – здесь,

как та, из басни, вольная певица,

и так играл кузнечиков оркестр,

что просветлялись пасмурные лица.

Теперь гуляет в глубине двора,

где леденцовый клён себя рассыпал,

дежурный сумрак и уже пора

считать цыплят, переболевших гриппом.