Георгий Адамович

Георгий Адамович

Все стихи Георгия Адамовича

  • Sulmo mihi patria est... ( Сульмо - мой родной город)
  • Без отдыха, дни и недели
  • Болезнь
  • Был вечер на пятой неделе...
  • Был дом, как пещера...
  • В последний раз... Не может быть сомненья...
  • В старинный альбом
  • Воробьевы горы
  • Вот жизнь, — пелена снеговая...
  • Вспоминая акмеизм
  • Всю ночь слова перебираю
  • Гдe ты теперь?...
  • Граф фон - дер Пален. - Руки на плечах
  • Да, да... я презираю нервы...
  • Девятый век у северской земли...
  • Единственное, что люблю я - сон...
  • Если дни мои, милостью Бога...
  • Есть, несомненно, странные слова...
  • Еще и жаворонков хор...
  • Еще переменится все в этой жизни - о, да...
  • Железный мост откинут...
  • Жизнь! Что мне надо от тебя, — не знаю...
  • З. Г
  • За всё, за всё спасибо
  • За миллионы долгих лет...
  • За слово, что помнил когда-то
  • За стенами летят, ревут моторы...
  • Заходит наше солнце...
  • Звенели, пели...
  • Из голубого океана...
  • Как холодно в поле, как голо...
  • Когда в предсмертной нежности слабея...
  • Когда мы в Россию вернёмся…
  • Когда успокоится город
  • Когда, забыв родной очаг и города...
  • Куртку потертую с беличьим мехом...
  • Летит паровоз, клубится дым...
  • Летом
  • Лишь растеряв по свету всех друзей...
  • Ложится на рассвете легкий снег...
  • Мадригал Ирине Одоевцевой
  • На чужую тему
  • Навеки блаженство нам Бог обещает...
  • Нам в юности докучно постоянство...
  • Наперекор бессмысленным законам...
  • Невыносимы становятся сумерки
  • Нет, ты не говори: поэзия – мечта
  • Ни музыки, ни мысли - ничего...
  • Ни с кем не говори
  • Ни срезанных цветов, ни дыма панихиды...
  • Ничего не забываю...
  • Но смерть была смертью. А ночь над холмом...
  • Ночи
  • Ночь... и к чему говорить о любви?...
  • Ночью он плакал
  • Ну, вот и кончено теперь...
  • О если б где-нибудь в струящемся эфире?
  • О том, что смерти нет, и что разлуки нет...
  • О, если правда, что в ночи…
  • О, жизнь моя! Не надо суеты...
  • О, сердце разрывается на части...
  • Один сказал: Нам этой жизни мало...
  • Он говорил: Я не люблю природы...
  • Он милостыни просит у тебя...
  • Опять гитара. Иль не суждено...
  • Опять, опять, лишь реки дождевые...
  • Оставленная
  • Остров был дальше, чем нам показалось...
  • Памяти М. Ц.
  • Патрон за стойкою глядит привычно, сонно...
  • Печально-желтая луна...
  • По Марсову полю
  • По широким мостам…
  • Под ветками сирени сгнившей...
  • Приглядываясь осторожно...
  • Пять восьмистиший
  • Рассвет и дождь. В саду густой туман...
  • Светало. Сиделка вздохнула
  • Слушай – и в смутных догадках не лги
  • Стихам своим я знаю цену
  • Стоцветными крутыми кораблями
  • Сухую позолоту клена...
  • Так беспощаден вечный договор...
  • Так тихо поезд подошел...
  • Там солнца не будет... Мерцанье...
  • Твоих озёр, Норвегия, твоих лесов…
  • Тихим, тёмным, бесконечно звёздным
  • Тянет сыростью от островов...
  • У дремлющей Парки в руках...
  • Чрез миллионы лет - о, хоть в эфирных волнах...
  • Что там было?
  • Элегии
  • Я не тебя любил, но солнце, свет...

Sulmo mihi patria est... ( Сульмо - мой родной город)

 

Sulmo mihi patria est... ( Сульмо - мой родной город)

Овидий

 

Нам Tristia - давно родное слово.

Начну ж, как тот: я родился в Москве.

Чуть брезжил день последнего, Второго,

В апрельской предрассветной синеве.

 

Я помнить не могу, но помню, помню

Коронационные колокола.

Вся в белом, шелестящем, - как сегодня! -

Мать, улыбаясь, в детскую вошла.

 

Куда, куда? Мы недоумеваем.

Какой - то звон, сиянье, пустота...

Есть между младенчеством и раем

Почти неизгладимая черта.

 

Но не о том рассказ...

 

1915

 

* * *

 

Без отдыха, дни и недели,

Недели и дни без труда.

На синее небо глядели,

Влюблялись… и то не всегда.

 

И только. Но брезжил над нами

Какой-то божественный свет,

Какое-то лёгкое пламя,

Которому имени нет.

 

 

Болезнь

 

В столовой бьют часы. И пахнет камфорой,

И к утру у висков еще яснее зелень.

Как странно вспоминать, что прошлою весной

Дымился свежий лес и вальдшнепы летели.

 

Как глухо бьют часы. Пора нагреть вино

И поднести к губам дрожащий край стакана.

А разлучиться всем на свете суждено,

И всем ведь кажется, что беспощадно рано.

 

Уже не плакала и не звала она,

И только в тишине задумчиво глядела

На утренний туман, и в кресле у окна

Такое серое и гибнущее тело.

 

1916

 

Был вечер на пятой неделе...

 

Был вечер на пятой неделе

Поста. Было больно в груди.

Все жилы тянулись, болели,

Предчувствуя жизнь впереди.

 

Был зов золотых колоколен,

Был в воздухе звон, а с Невы

Был ветер весенен и волен,

И шляпу срывал с головы.

 

И вот, на глухом перекрестке

Был незабываемый взгляд,

Короткий, как молния, жесткий,

Сухой, словно кольта разряд,

 

Огромный, как небо, и синий,

Как небо... Вот, кажется, все.

Ни красок, ни зданий, ни линий,

Но мертвое сердце мое.

 

Мне было шестнадцать, едва ли

Семнадцать... Вот, кажется, все.

Ни оторопи, ни печали,

Но мертвое сердце мое.

 

Есть память, есть доля скитальцев,

Есть книги, стихи, суета,

А жизнь... жизнь прошла между пальцев

На пятой неделе поста.

 

1915

 


Поэтическая викторина

Был дом, как пещера...

 

Был дом, как пещера. О, дай же мне вспомнить

Одно только имя, очнуться, понять!

Над соснами тучи редели. У дома

Никто на порог нас не вышел встречать.

 

Мужчины с охоты вернулись. Звенели

И перекликались протяжно рога.

Как лен были волосы над колыбелью,

И ночь надвигалась, темна и долга.

 

Откуда виденье? О чем этот ветер?

Я в призрачном мире сбиваюсь с пути.

Безмолвие, лес, одиночество, верность...

Но слова единственного не найти.

 

Был дом, как пещера. И слабые, зимние,

Зеленые звезды. И снег, и покой,

Конец, навсегда. Обрывается линия.

Поэзия, жизнь, я прощаюсь с тобой!

 

1927

 

В последний раз... Не может быть сомненья...

 

В последний раз... Не может быть сомненья,

Это случается в последний раз,

Это награда за долготерпенье,

Которым жизнь испытывала нас.

 

Запомни же, как над тобой в апреле

Небо светилось всею синевой,

Солнце сияло, как в ушах звенели

Арфы, сирены, соловьи, прибой.

 

Запомни все: обиды, безучастье,

Ночь напролет - уйти, увидеть, ждать? -

Чтоб там, где спросят, что такое счастье,

Как в школе руку первому поднять.

 

1915

 

В старинный альбом

 

Милый, дальний друг, простите,

Если я вам изменил.

Что мне вам сказать? Поймите,

Я вас искренне любил.

 

Но года идут не ровно,

И уносятся года,

Словно ветер в поле, словно,

В поле вешняя вода.

 

Милый, дальний друг, ну что же,

Ветер стих, сухи поля,

А за весь мой век дороже

Никого не помню я.

 

Воробьевы горы

 

Звенит гармоника. Летят качели.

«Не шей мне, матерь, красный сарафан».

Я не хочу вина. И так я пьян.

Я песню слушаю под тенью ели.

 

Я вижу город в голубой купели,

Там белый Кремль — замоскворецкий стан,

Дым, колокольни, стены, царь-Иван,

Да розы и чахотка на панели.

 

Мне грустно, друг. Поговори со мной.

В твоей России холодно весной,

Твоя лазурь стирается и вянет.

 

Лежит Москва. И смертная печаль

Здесь семечки лущит, да песню тянет,

И плечи кутает в цветную шаль.

 

1917

 

Вот жизнь, — пелена снеговая...

 

Вот жизнь, — пелена снеговая,

И ночи, и здесь тишина, —

Спустилась, лежит и не тает,

Меня сторожит у окна.

 

Вот, будто засыпано снегом,

Что кроет и кроет поля,

Рязанское белое небо

Висит над стенами кремля.

 

И тонко поют колокольни,

И мерно читают псалмы

О мире убогом и дольнем,

О князе печали и тьмы.

 

Ах, это ли жизнь молодая!

Скорей бы лошадку стегнуть,

Из тихого, снежного края

В далекий отправиться путь.

 

Стучат над мостами вагоны,

Стучит и поет паровоз...

Так больно и грустно влюбленных,

Тяжелый, ты часто ли вез?

 

Есть стрелы, которыми ранен

Смертельно и радостно я,

Есть город, уснувший в тумане,

Где жизнь оборвалась моя.

 

Над серой и шумной рекою

Мы встретимся, — я улыбнусь,

Вздохну, — и к снегам, и к покою

В пречистую пустынь вернусь.

 

1917

 

 

Вспоминая акмеизм

 

После того, как были ясными

И обманулись… дрожь и тьма.

Пора проститься с днями красными,

Друзья расчёта и ума.

 

Прядь вьётся тускло-серебристая.

(Как детям в школе: жить-бороться)

Прохладный вечер, небо чистое,

В прозрачном небе птица вьётся.

 

Да, оправдались все сомнения.

Мир непонятен, пуст, убог.

Есть опьяняющее пенье,

Но петь и верить я не мог…

 

* * *

 

Всю ночь слова перебираю,

Найти ни слова не могу,

В изнеможенье засыпаю

И вижу реку всю в снегу,

Весь город наш, навек единый,

Край неба бледно-райски-синий,

И на деревьях райский иней…

 

Друзья! Слабеет в сердце свет,

А к Петербургу рифмы нет.

 

Гдe ты теперь?...

 

Гдe ты теперь? За утесами плещет море,

По заливам льдины плывут,

И проходят суда с трехцветным широким флагом.

На шестом этаже, у дрожащего телефона

Человек говорит; «Мария, я вас любил».

Пролетают кареты. Автомобили

За ними гудят. Зажигаются фонари.

Продрогшая девочка бьется продать спички.

 

Гдe ты теперь? На стотысячезвездном небе

Миллионом лучей белеет Млечный путь,

И далеко, у глухогудящих сосен, луною

Озаряемая, в лесу, века и века

Угрюмо шумит Ниагара.

 

Гдe ты теперь? Иль мой голос уже, быть может,

Без надежд над землей и ответа лететь обречен,

И остались в мире лишь волны,

Дробь звонков, корабли, фонари, нищета, луна, водопады?

 

1918

 

Граф фон - дер Пален. - Руки на плечах

 

«Граф фон - дер Пален». - Руки на плечах.

Глаза в глаза, рот иссиня - бескровный. -

«Как самому себе. Да сгинет страх.

Граф фон - дер Пален. Верю безусловно!»

 

Все можно искупить: ложь, воровство,

Детоубийство и кровосмешенье,

Но ничего на свете, ничего

На свете нет для искупленья

 

Измены.

 

1921

 

Да, да... я презираю нервы...

 

Да, да... я презираю нервы,

Истерику, упреки, все.

Наш мир - широкий, щедрый, верный,

Как небеса, как бытие.

 

Я презираю слезы, - слышишь?

Бесчувственный я, так и знай!

Скажи, что хочешь... тише, тише...

Нет, имени не называй.

 

Не называй его... а впрочем,

Все выдохлось за столько лет.

Воспоминанья? Клочья, клочья.

Надежды? Их и вовсе нет.

 

Не бойся, я сильней другого,

Что хочешь говори...да, да!

Но только нет, не это слово

Немыслимое:

никогда.

 

1915

 

Девятый век у северской земли...

 

Девятый век у северской земли

Стоит печаль о мире и свободе,

И лебеди не плещут. И вдали

Княгиня безутешная не бродит.

 

О Днепр, о солнце, кто вас позовет

По вечеру кукушкою печальной,

Теперь, когда голубоватый лед

Все затянул, и рог не слышен дальний,

 

И только ветер над зубцами стен

Взметает снег и стонет на просторе,

Как будто Игорь вспоминает плен

У синего, разбойничьего моря?

 

1916

 

Единственное, что люблю я - сон...

 

Единственное, что люблю я - сон.

Какая сладость, тишина какая!

Колоколов чуть слышный перезвон,

Мгла неподвижная, вся голубая...

 

О, если б можно было твердо знать,

Что жизнь - одна и что второй не будет,

Что в вечности мы будем вечно спать,

Что никогда никто нас не разбудит.

 

1915

 

 

Если дни мои, милостью Бога...

 

Если дни мои, милостью Бога,

На земле могут быть продлены,

Мне прожить бы хотелось немного,

Хоть бы только до этой весны.

 

Я хочу написать завещанье.

Срок исполнился, все свершено:

Прах - искусство. Есть только страданье,

И дается в награду оно.

 

От всего отрекаюсь. Ни звука

О другом не скажу я вовек.

Все постыло. Все мерзость и скука.

Нищ и темен душой человек.

 

И когда бы не это сиянье,

Как могли б не сойти мы с ума?

Брат мой, друг мой, не бойся страданья,

Как боялся всю жизнь его я...

 

1931

 

Есть, несомненно, странные слова...

 

Есть, несомненно, странные слова,

Не измышленья это и не бредни.

Мне делается холодно, едва

Услышу слово я «Последний».

 

Последний час. Какой огромный сад!

Последний вечер. О, какое пламя!

Как тополя зловеще шелестят

Прозрачно - черными ветвями...

 

1915

 

Еще и жаворонков хор...

 

Еще и жаворонков хор

Не реял в воздухе, луга не зеленели,

Как поступь девяти сестер

Послышалась нежней пастушеской свирели.

 

Но холодно у нас. И снег

Лежит. И корабли на реках стынут с грузом.

Под вербой талою ночлег

У бедного костра едва нашелся Музам.

 

И, переночевав, ушли

Они в прозрачные и нежные долины,

Туда, на синий край земли,

В свои «фиалками венчанные» Афины.

 

Быть может, это — бред... Но мне

Далекая весна мечтается порою,

И трижды видел я во сне

У северных берез задумчивую Хлою.

 

И, может быть, мой слабый стих

Лишь оттого всегда поет о славе мира,

Что дребезжит в руках моих

Хоть и с одной струной, но греческая лира.

 

1921

 

Еще переменится все в этой жизни - о, да...

 

Еще переменится все в этой жизни - о, да!

Еще успокоимся мы, о былом забывая.

Бывают минуты предчувствий. Не знаешь когда.

На улице, дома, в гостях, на площадке трамвая.

 

Как будто какое - то солнце над нами встает,

Как будто над нами последнее облако тает,

И где - то за далью почти уж раскрытых ворот

Один только снег бесконечный и белый сияет.

 

1923

 

Железный мост откинут...

 

Железный мост откинут

И в крепость не пройти.

Свернуть бы на равнину

С опасного пути?

 

Но белый флаг на башне,

Но узкое окно!

О, скучен мир домашний,

И карты, и вино!

 

Я знаю - есть распятья

И латы на стенах,

В турецкой темной рати

Непобедимый страх.

 

Пустыни, минареты,

И дым, и облака.

И имя Баязета,

Пронзившее века.

 

Белеют бастионы

За мутною рекой,

Знамена и короны

Озарены луной.

 

И на воротах слово, -

Старинно и темно, -

Что на пути Христовом

Блаженство суждено.

 

1915

 

Жизнь! Что мне надо от тебя, — не знаю...

 

Жизнь! Что мне надо от тебя, — не знаю.

Остыла грусть, младенчества удел.

Но так скучать, как я теперь скучаю,

Бог милосердный людям не велел.

 

И если где-нибудь живет и дышит

Тот, кто навек назначен мне судьбой,

Что ж не приходит он ко мне, не слышит

Еще не ослабевший голос мой?

 

Лишь два огромных, черных, тусклых глаза

И два огромных, траурных крыла

Тень бросили от синих гор Кавказа

На жизнь мою и на мои дела.

 

1920

 

З. Г.

 

Там, где - нибудь, когда - нибудь,

У склона гор, на берегу реки,

Или за дребезжащею телегой,

Бредя привычно за косым дождем,

Под низким, белым, бесконечным небом,

Иль много позже, много дальше,

Не знаю что, не понимаю как,

Но где - нибудь, когда - нибудь, наверно...

 

1920

 

 

* * *

 

За всё, за всё спасибо. За войну,

За революцию и за изгнанье.

За равнодушно-светлую страну,

Где мы теперь «влечём существованье».

 

Нет доли сладостней – всё потерять.

Нет радостней судьбы – скитальцем стать,

И никогда ты к небу не был ближе,

Чем здесь, устав скучать,

Устав дышать,

Без сил, без денег,

Без любви,

В Париже…

 

За миллионы долгих лет...

 

За миллионы долгих лет

Нам не утешиться... И наш корабль, быть может,

Плывя меж ледяных планет,

Причалит к берегу, где трудный век был прожит.

 

Нам зов послышится с кормы:

«Здесь ад был некогда, — он вам казался раем».

И силясь улыбнуться, мы

Мечеть лазурную и Летний сад узнаем.

 

Помедли же! О, как дышать

Легко у взморья нам и у поникшей суши!

Но дрогнет парус,— и опять

Поднимутся хранить воспоминанья души.

 

1918

 

* * *

 

За слово, что помнил когда-то

И после навеки забыл,

За всё, что в сгораньях заката

Искал ты, и не находил,

 

И за безысходность мечтанья,

И холод растущий в груди,

И медленное умиранье

Без всяких надежд впереди.

 

За белое имя спасенья,

За тёмное имя любви

Прощаются все прегрешенья

И все преступленья твои.

 

За стенами летят, ревут моторы...

 

За стенами летят, ревут моторы,

Ложится снег и фонари горят.

И хочется домой. Но, верно, скоро

Погаснет свет и люди замолчат.

 

В полупустом театре, чуть белея,

У дымно-белых, как луна, ворот

Стоит прозрачной тенью Саломея

И с отвращеньем голову берет.

 

И ей, в снегу холодном и в разлуке

С халдейским небом, с голубой звездой,

Что радости ей наши, или муки,

Иль сноба лондонского сон тупой?

 

1918

 

Заходит наше солнце...

 

Заходит наше солнце... Где века

Летящие, где голоса и дали?

Где декорации? Уж полиняли

Земные пастбища и облака.

 

И я меняюсь. Падает рука

Беспомощно, спокойны мысли стали,

Гляжу на эту жизнь, — и нет печали,

И чужд мне даже этот звук: тоска.

 

Но все ж я не подвластен разрушенью.

Порою мир одет прозрачной тенью,

И по ночам мне страшно иногда,

 

И иногда мне снится голубое

И плещущее море, и стада

У берегов моей родимой Трои.

 

1919

 

Звенели, пели...

 

Звенели, пели. Грязное сукно,

И свечи тают. «Ваша тройка бита.

Позвольте красненькую. За напиток

Не беспокойтесь». И опять вино,

 

И снова звон. Ложится синий дым.

Все тонет — золото, окно и люди,

И белый снег. По улицам ночным

Пойдем, мой друг, и этот дом забудем.

 

И мы выходим. Только я один,

И ветер воет, пароходы вторят.

Нет, я не Байрон, и не арлекин,

Что делать мне с тобою, сердце — море?

 

Пойдем, пойдем... Ни денег, ни вина.

Ты видишь небо, и метель, и трубы?

Ты Музу видишь, и уже она

Оледенелые целует губы.

 

1919

 

Из голубого океана...

 

Из голубого океана,

Которого на свете нет,

Из - за глубокого тумана

Обманчиво - глубокий свет.

 

Из голубого океана,

Из голубого корабля,

Из голубого обещанья,

Из голубого... la-la-la...

 

Голубизна, исчезновенье,

И невозможный смысл вещей,

Которые приносят в пенье

Всю глубь бессмыслицы своей.

 

1915

 

 

Как холодно в поле, как голо...

 

Как холодно в поле, как голо,

И как безотрадны очам

Убогие русские села

(Особенно по вечерам).

 

Изба под березкой. Болото.

По черным откосам ручьи.

Невесело жить здесь, но кто - то

Мне точно твердит - поживи!

 

Недели, и зимы, и годы,

Чтоб выплакать слезы тебе

И выучиться у природы

Ее безразличью к судьбе.

 

1915

 

Когда в предсмертной нежности слабея...

 

Когда в предсмертной нежности слабея,

Как стон плывущей головы,

Умолкнет голос бедного Орфея

На голубых волнах Невы,

 

Когда, открывшись италийским далям,

Все небо станет голубеть,

И девять Муз под траурным вуалем

Придут на набережной петь,

 

Там, за рекой, пройдя свою дорогу

И робко стоя у ворот,

Там, на суде, — что я отвечу Богу,

Когда настанет мой черед?

 

1919

 

* * *

 

Когда мы в Россию вернёмся… о, Гамлет восточный, когда? –

Пешком, по размытым дорогам, в стоградусные холода,

Без всяких коней и триумфов, без всяких там кликов, пешком,

Но только наверное знать бы, что вовремя не добредём…

 

Больница. Когда мы в Россию… колышется счастье в бреду,

Как будто «Коль славен» играет в каком-то приморском саду,

Как будто сквозь белые стены, в морозной предутренней мгле

Колышутся тонкие свечи в морозном и спящем Кремле.

 

Когда мы… довольно, довольно. Он болен, измучен и наг.

Над нами трёхцветным позором полощется нищенский флаг,

И слишком здесь пахнет эфиром, и душно, и слишком тепло.

Когда мы в Россию вернёмся… но снегом её замело.

Пора собираться. Светает. Пора бы и двигаться в путь.

Две медных монеты на веки. Скрещённые руки на грудь.

 

* * *

 

Когда успокоится город

И смолкнет назойливый гам,

Один выхожу я из дому,

В двенадцать часов по ночам.

 

Под чёрным, невидимым небом,

По тонкому первому льду,

Не встретив нигде человека,

Не помня дороги, иду.

 

И вижу широкую реку,

И тёмную тень на коне,

И то, что забыла Россия,

Тогда вспоминается мне.

 

Но спит непробудно столица,

Не светит на небе луна.

Не бьют барабаны. Из гроба

Никто не встаёт. Тишина.

 

Лишь с воем летит от залива

И будто колебля гранит,

Сухой и порывистый ветер

Мне ноги снежком порошит.

 

1922

 

Когда, забыв родной очаг и города...

 

Когда,

Забыв родной очаг и города,

Овеянные ветром южным,

Под покрывалом, ей уже не нужным,

Глядела на Приамовы стада

Рыжеволосая Елена,

И звонкоплещущая пена

Дробилась о смолистое весло,

И над волнами тяжело

Шел издалека гулкий рев: «измена»,

Где были мы тогда,

Где были

И я, и вы?

Увы!

 

Когда

У берега Исландского вода

С угрюмым шумом билась,

И жалобная песня уносилась

От обнаженных скал туда,

Где медлила вечерняя звезда,

По глухоропщущим лесам и по льду,

Когда корабль на парусах белей,

Чем крылья корнуэлльских лебедей,

Нес белокурую Изольду,

Где были мы тогда,

Где были

И я, и вы?

Увы!

 

1920

 

Куртку потертую с беличьим мехом...

 

Куртку потертую с беличьим мехом

Как мне забыть?

Голос ленивый небесным ли эхом

Мне заглушить?

 

Ночью настойчиво бьется ненастье

В шаткую дверь,

Гасит свечу... Мое бедное счастье,

Где ты теперь?

 

Имя тебе непонятное дали,

Ты - забытье.

Или, точнее, цианистый калий -

Имя твое.

 

1915

 

Летит паровоз, клубится дым...

 

Летит паровоз, клубится дым.

Под ним снег, небо над ним.

 

По сторонам - лишь сосны в ряд,

Одна за другой в снегу стоят.

 

В вагоне полутемно и тепло.

Запах эфира донесло.

 

Два слабых голоса, два лица.

Воспоминаньям нет конца!

 

«Милый, куда ты, в такую рань?»

Поезд останавливается. Любань.

 

«Ты ждал три года, остался час,

она на вокзале и встретит нас».

 

Два слабых голоса, два лица,

Нет на свете надеждам конца...

 

Но вдруг на вздрагивающее полотно

Настежь дверь и настежь окно.

 

«Нет, не доеду я никуда,

нет, не увижу ее никогда!

 

О, как мне холодно! Прощай, прощай!

Надо мной вечный свет, надо мной вечный рай».

 

1916

 

 

Летом

 

Опять брожу. Поля и травы,

Пустой и обгорелый лес,

Потоки раскаленной лавы

Текут с чернеющих небес.

 

Я ненавижу тьму глухую

Томительных июльских дней,

О дальней родине своей,

Как пленник связанный, тоскуя.

 

Пусть камни старой мостовой

Занесены горячей пылью,

И солнце огненные крылья

Высоко держит над Невой,

 

Но северная ночь заплачет,

Весь город окружит кольцом,

И Всадник со скалы поскачет

За сумасшедшим беглецом...

 

Тогда на миг, у вечной цели,

Так близко зеленеет дно,

И песни сонные в окно

Несут ленивые свирели.

 

1921

 

Лишь растеряв по свету всех друзей...

 

Лишь растеряв по свету всех друзей,

Едва дыша, без денег и любви,

И больше ни на что уж не надеясь,

Он понял, как прекрасна наша жизнь,

Какое торжество и счастье - жизнь,

За каждый час ее благодарит

И робко умоляет о прощеньи

За прежний ропот дерзкий...

 

1920

 

Ложится на рассвете легкий снег...

 

Ложится на рассвете легкий снег.

И медленно редеют острова,

И холодеет небо... Но хочу

Теперь я говорить слова такие,

Чтоб нежностью наполнился весь мир,

И долго, долго эхом безутешным

Мои стихи ложились бы... Хочу,

Чтоб через тысячи глухих веков,

Когда под крепким льдом уснет, быть может,

Наш опустелый край, в иной стране,

Иной влюбленный, тихо проходя

Над розовым, огромным, теплым морем

И глядя на закат, вдруг повторил

Твое двусложное, простое имя,

Произнося его с трудом...

И сразу

Бледнее неба, был бы он охвачен

Мучительным и непонятным счастьем,

И полной безнадежностью, и чувством

Бессмертия земной любви.

 

1915

 

Мадригал Ирине Одоевцевой

 

Ночами молодость мне помнится,

Не спится… Третий час.

И странно в горестной бессоннице

Я думаю о Вас.

 

Хочу послать я розы Вам,

Всё – радость. Горя нет.

Живёте вы в тумане розовом,

Как в 18 лет.

 

1971

 

На чужую тему

 

Так бывает: ни сна, ни забвения,

Тени близкие бродят во мгле,

Спорь, не спорь, никакого сомнения,

«Смерть и время царят на земле».

 

Смерть и время. Добавим: страдание,

... Ну а к утру, без повода, вдруг,

Счастьем горестным существования

Тихо светится что - то вокруг.

 

1915

 

 

Навеки блаженство нам Бог обещает!

Навек, я с тобою! - несется в ответ.

Но гибнет надежда. И страсть умирает.

Ни Бога, ни счастья, ни вечности нет.

 

А есть облака на высоком просторе,

Пустынные скалы, сияющий лед,

И то, без названья... ни скука, ни горе...

Что с нами до самого гроба дойдет.

 

1917

 

Нам в юности докучно постоянство...

 

Нам в юности докучно постоянство,

И человек, не ведая забот,

За быстрый взгляд и легкое убранство

Любовь свою со смехом отдает.

 

Так на заре веселой дружбы с Музой

Неверных рифм не избегает слух,

И безрассудно мы зовем обузой

Поэзии ее бессмертный дух.

 

Но сердцу зрелому родной и нежный

Опять сияет образ дней живых,

И точной рифмы отзвук неизбежный

Как бы навеки замыкает стих.

 

1921

 

 

Наперекор бессмысленным законам...

 

Наперекор бессмысленным законам,

Наперекор неправедной судьбе

Передаю навек я всем влюбленным

Мое воспоминанье о тебе.

 

Оно, как ветер, прошумит над ними,

Оно протянет между ними нить,

И никому не ведомое имя

Воскреснет в нем и будет вечно жить.

 

О, ангел мой, холодную заботу,

Сочувствие без страсти и огня

Как бы по ростовщическому счету

Бессмертием оплачиваю я.

 

1915

 

* * *

 

Невыносимы становятся сумерки,

Невыносимее вечера…

Где вы, мои опоздавшие спутники?

Где вы, друзья? Отзовитесь. Пора.

 

Без колебаний, навстречу опасности,

Без колебаний и забытья

Под угасающим «факелом ясности»,

Будто на праздник пойдём, друзья!

 

Под угасающим «факелом нежности»,

Только бы раньше не онеметь! –

С полным сознанием безнадежности,

С полной готовностью умереть.

 

* * *

 

Нет, ты не говори: поэзия – мечта,

Где мысль ленивая игрой перевита,

 

И где пленяет нас и дышит лёгкий гений

Быстротекущих слов и нежных утешений.

 

Нет, долго думай ты и долго ты живи,

Плачь, и земную грусть, и отблески любви,

 

Дни хмурые, утра, тяжёлое похмелье –

Всё в сердце береги, как медленное зелье,

 

И, может, к старости тебе настанет срок

Пять-шесть произнести как бы случайных строк,

 

Чтоб их в полубреду потом твердил влюблённый,

Растерянно шептал на казнь приговорённый,

 

И чтобы музыкой глухой они прошли

По странам и морям тоскующей земли.

 

Ни музыки, ни мысли - ничего...

 

Ни музыки, ни мысли - ничего.

Тебе давно чистописанья мало,

Тебе давно игрой унылой стало,

Что для других - и путь, и торжество.

 

Но навсегда вплелся в напев твой сонный, -

Ты знаешь сам, - вошел в слова твои,

Бог весть откуда, голос приглушенный,

Быть может, смерти, может быть, любви.

 

1915

 

* * *

 

Ни с кем не говори. Не пей вина.

Оставь свой дом. Оставь жену и брата.

Оставь людей. Ты должен навсегда

Почувствовать – к былому нет возврата.

 

Былое надо разлюбить. Тогда

Ты должен будешь разлюбить природу,

И быть всё безразличней, – день за днём,

Неделю за неделей, год от году.

 

И медленно умрут твои мечты,

И будет тьма кругом. И в жизни новой

Отчётливо тогда увидишь ты

Крест деревянный и венец терновый.

 

Ни срезанных цветов, ни дыма панихиды...

 

Ни срезанных цветов, ни дыма панихиды,

Не умирают люди от обиды

И не перестают любить.

 

В окне чуть брезжит день, и надо снова жить.

 

Но если, о мой друг, одной прямой дороги

Весь мир пересекла бы нить,

И должен был бы я, стерев до крови ноги,

Брести века по ледяным камням,

И, коченея где - то там,

Коснуться рук твоих безмолвно и устало,

И все опять забыть, и путь начать сначала,

Ужель ты думаешь, любовь моя,

Что не пошел бы я?

 

1923

 

Ничего не забываю...

 

Ничего не забываю,

Ничего не предаю...

Тень несозданных созданий

По наследию храню.

 

Как иголкой в сердце, снова

Голос вещий услыхать,

С полувзгляда, с полуслова

Друга в недруге узнать,

 

Будто там, за далью дымной,

Сорок, тридцать, - сколько? - лет

Длится тот же слабый, зимний,

Фиолетовый рассвет,

 

И, как прежде, с прежней силой,

В той же звонкой тишине

Возникает призрак милый

На эмалевой стене.

 

1927

 

 

Но смерть была смертью. А ночь над холмом...

 

Но смерть была смертью. А ночь над холмом

Светилась каким - то нездешним огнем,

И разбежавшиеся ученики

Дышать не могли от стыда и тоски.

 

А после... Прозрачную тень увидал

Один. Будто имя свое услыхал

Другой... и почти уж две тысячи лет

Стоит над землею немеркнущий свет.

 

1915

 

Ночи

 

Как трудно вечером дышать

И думать! И ночами тоже,

Когда чугунная кровать

Совсем на катафалк похожа.

 

А в комнатах, во тьме ночной

Какая тишина! Ты слышишь, —

Лишь за шкафами, под стеной

Скребут отравленные мыши.

 

Слабея, с ядом на зубах,

Грызут зеленые обои...

Я только слушаю. Но страх

Мне тоже не дает покоя.

 

И так всегда. Встаю тайком,

Иду скрипучими шагами

К окну, — и вижу за стеклом

Простое розовое пламя.

 

И страшно грустно, близко, тут,

Под окнами проходит пенье, —

То братья бедные бредут

На Волково успокоенье.

 

1918

 

Ночь... и к чему говорить о любви?...

 

Ночь... и к чему говорить о любви?

Кончены розы и соловьи,

 

Звезды не светят, леса не шумят,

Непоправимое ...пятьдесят.

 

С розами, значит, или без роз,

Ночь, - и «о жизни покончен вопрос».

 

...И оттого еще более ночь,

Друг, не способный понять и помочь,

 

Друг моих снов, моего забытья,

Счастье мое, безнадежность моя,

 

Розовый идол, персидский фазан,

Птица, зарница...ну, что же, я пьян,

 

Друг мой, ну что же, так сходят с ума,

И оттого еще более тьма,

 

И оттого еще глуше в ночи,

Что от немеркнущей белой свечи,

 

_ Если сознание, то в глубине,

Если душа, то на самом дне, -

 

Луч беспощадный врезается в тьму:

Жить, умирать - все одно одному.

 

1923

 

* * *

 

Н<иколаю> Р<ейзени>

 

Ночью он плакал. О чём, всё равно.

(Многое спутано, затаено).

 

Ночью он плакал, и тихо над ним

Жизни сгоревшей развеялся дым.

 

Утром другие приходят слова,

Перебираю, что помню едва.

 

Ночью он плакал… И брезжил в ответ

Слабый, далёкий, но всё-таки свет.

 

Ну, вот и кончено теперь...

 

Ну, вот и кончено теперь. Конец.

Как в мелодраме, грубо и уныло.

А ведь из человеческих сердец

Таких, мне кажется, немного было.

 

Но что ему мерещилось? О чем

Он вспоминал, поверяя сну пустому?

Как на большой дороге, под дождем,

Под леденящим ветром, к дому, к дому.

 

Ну, вот и дома. Узнаешь? Конец.

Все ясно. Остановка, окончанье.

А ведь из человеческих сердец...

И это обманувшее сиянье!

 

1915

 

* * *

 

«О если б где-нибудь в струящемся эфире?

В надзвёздной тишине,

В непостижимой тьме, в невероятном мире

Ты всё же внемлешь мне,

 

То хоть бы только раз…» Но длилось промедленье,

И всё слабей дыша,

От одиночества и от недоуменья

Здесь умерла душа.

 

О том, что смерти нет, и что разлуки нет...

 

О том, что смерти нет, и что разлуки нет,

И нет земной любви предела,

Не будем говорить. Но так устроен свет,

Где нам дышать судьба велела.

 

И грустен мне, мой друг, твой образ, несмотря

На то, что ты и бодр и молод,

Как грустно путнику в начале сентября

Вдруг ощутить чуть слышный холод.

 

1915

 

 

* * *

 

«…может быть залог»

 

«О, если правда, что в ночи…»

Не правда. Не читай, не надо.

Всё лучше: жалобы твои,

Слёз ежедневные ручьи,

Чем эта лживая услада.

 

Но если… о, тогда молчи!

Ещё не время, рано, рано.

Как голос из-за океана,

Как зов, как молния в ночи,

Как в подземелье цвет свечи,

 

Как избавление от бреда,

Как исцеление… видит Бог,

Он сам всего сказать не мог,

Он сам в сомненьях изнемог…

Тогда бессмер… молчи!... победа,

Ну, как там у него? «залог».

 

1922

 

 

О, жизнь моя! Не надо суеты...

 

О, жизнь моя! Не надо суеты,

Не надо жалоб, — это все пустое.

Покой нисходит в мир, — ищи и ты покоя.

 

Мне хочется, чтоб снег тяжелый лег,

Тянулся небосвод прозрачно-синий,

И чтоб я жил, и чувствовать бы мог

На сердце лед и на деревьях иней.

 

1920

 

О, сердце разрывается на части...

 

«О, сердце разрывается на части

От нежности... О да, я жизнь любил,

Не меряя, не утоляя страсти,

- Но к тридцати годам нет больше сил».

 

И, наклоняясь с усмешкой над поэтом,

Ему хирург неведомый тогда

Разрежет грудь усталую ланцетом

И вместо сердца даст осколок льда.

 

1927

 

Один сказал: Нам этой жизни мало...

 

Один сказал: «Нам этой жизни мало»,

Другой сказал: «Недостижима цель»,

А женщина привычно и устало,

Не слушая, качала колыбель.

 

И стертые веревки так скрипели,

Так умолкали - каждый раз нежнее! -

Как будто ангелы ей с неба пели

И о любви беседовали с ней.

 

1915

 

Он говорил: Я не люблю природы...

 

Он говорил: «Я не люблю природы,

Я научу вас не любить ее.

И лес, и море, и отроги скал

Однообразны и унылы. Тот,

Кто в них однажды пристально вглядится,

От книги больше не поднимет глаз.

 

Один лишь раз, когда - то в сентябре,

Над темною, рябой и бедной речкой,

Над призрачными куполами Пскова,

Увидел мимоходом я закат,

Который мне напомнил отдаленно

Искусство человека...»

 

1927

 

Он милостыни просит у тебя...

 

Он милостыни просит у тебя,

Он - нищий, он протягивает руку.

Улыбкой, взглядом, молча, не любя

Ответь хоть чем - нибудь на эту муку.

 

А впрочем, в муке и блаженство есть.

Ты не поймешь. Блаженство униженья,

Слов сгоряча, ночей без сна, бог весть

Чего... Блаженство утра и прощенья.

 

1923

 

Опять гитара. Иль не суждено...

 

Опять гитара. Иль не суждено

Расстаться нам с унылою подругой?

Как белым полотенцем бьет в окно

Рассвет, — предутренней и сонной вьюгой.

 

Я слушаю... Бывает в мире боль,

Бывает утро, Петербург и пенье,

И все я слушаю... Не оттого ль

Еще бывает головокруженье?

 

О, лошадей ретивых не гони,

Ямщик! Мы здесь совсем одни.

По снегу белому куда ж спешить?

По свету белому кого любить?

 

1917

 

 

Опять, опять, лишь реки дождевые...

 

Опять, опять, лишь реки дождевые

Польются по широкому стеклу,

Я под дождем бредущую Россию

Все тише и тревожнее люблю.

 

Как мало нас, что пятна эти знают,

Чахоточные, на твоей щеке,

Что гордым посохом не называют

Костыль в уже слабеющей руке.

 

1920

 

Оставленная

 

Мы всё томимся и скучаем,

Мы равнодушно повторяем,

Что есть иной и лучший край.

Но если здесь такие встречи,

Если не сон вчерашний вечер,

Зачем нам недоступный рай?

 

И всё равно, что счастье мчится,

Как обезумевшая птица,

Что я уже теряю вас,

Что близких дней я знаю горе,

Целуя голубое море

У дерзких и весёлых глав.

 

Лишь хочется летать за вами

Над закарпатскими полями,

Пролить отравленную кровь

И строгим ангелам на небе

Сказать, что горек был мой жребий

И не увенчана любовь.

 

Остров был дальше, чем нам показалось...

 

Остров был дальше, чем нам показалось.

Зеркало озера, призрачный нег,

С неба снежинки... ну самая малость...

Лишь обещаньем заоблачных нег.

 

С неба снежинки... а впрочем, какому

Летом и снегу небесному быть?

В памяти только... сквозь сонную дрему...

Воображение... к ниточке нить.

 

Остров и снег. Не в России, а где - то,

Близко глядеть, а грести - далеко.

Было слепое и белое лето,

Небо, как выцветшее молоко.

 

Что ж, вспоминай, это все, что осталось,

И утешения лучшего нет.

С неба снежинки, сомнения, жалость,

За морем где - то, за тысячи лет.

 

1916

 

Памяти М. Ц.

 

Поговорить бы хоть теперь, Марина!

При жизни не пришлось! Теперь вас нет.

Но слышится мне голос лебединый,

Как вестник торжества и вестник бед.

 

При жизни не пришлось. Не я виною.

Литература – приглашенье в ад,

Куда я радостно ходил, не скрою,

Откуда никому – путей назад.

 

Не я виной. Как много в мире боли.

Но ведь и вас я не виню ни в чём.

Всё – по случайности, всё – по неволе.

Как чудно жить. Как плохо мы живём.

 

Патрон за стойкою глядит привычно, сонно...

 

Патрон за стойкою глядит привычно, сонно,

Гарсон у столика подводит блюдцам счет.

Настойчиво, назойливо, неугомонно

Одно с другим - огонь и дым - борьбу ведет.

 

Не для любви любить, не от вина быть пьяным.

Что знает человек, который сам не свой?

Он усмехается над допитым стаканом,

Он что - то говорит, качая головой.

 

За все, что не сбылось. За тридцать лет разлуки,

За вечер у огня, за руки на плече.

Еще за ангела...и те, иные звуки...

Летел, полуночью...за небо, вообще!

 

Он проиграл игру, он за нее ответил,

Пора и по домам. Надежды никакой.

- И беспощадно бел, неумолимо светел

День занимается в полоске ледяной.

 

1915

 

Печально-желтая луна...

 

Печально-желтая луна. Рассвет

Чуть брезжит над дымящейся рекою,

И тело мертвое лежит... О, бред!

К чему так долго ты владеешь мною?

 

Туман. Дубы. Германские леса.

Печально-желтая луна над ними.

У женщины безмолвной волоса

Распущены... Но трудно вспомнить имя.

 

Гудруна, ты ли это?.. О, не плачь

Над трупом распростертого героя!

Он крепко спит... И лишь его палач

Нигде на свете не найдет покоя.

 

За доблесть поднялась его рука,

Но не боится доблести измена,

И вот лежит он... Эти облака

Летят и рвутся, как морская пена.

 

И лес, и море, и твоя любовь,

И Рейн дымящийся, — все умирает,

Но в памяти моей, Гудруна, вновь

Их для чего-то время воскрешает.

 

Как мглисто здесь, какая тишина,

И двое нас... Не надо утешенья!

Есть только ночь. Есть желтая луна,

И только Славы и Добра крушенье.

 

1921

 

По Марсову полю

 

Сияла ночь. Не будем вспоминать

Звезды, любви, — всего, что прежде было.

Пылали дымные костры, и гладь

Пустого поля искрилась и стыла.

 

Сияла ночь. Налево над рекой

Остановился мост ракетой белой.

О чем нам говорить? Пойдем со мной,

По рюмке коньяку, да и за дело.

 

Сияла ночь. А может быть, и день,

И, может быть, февраль был лучше мая,

И заметенная, в снегу, сирень,

Быть может, шелестела, расцветая,

 

Но было холодно. И лик луны

Насмешливо глядел и хмурил брови.

«Я вас любил... И как я ждал весны,

И роз, и утешений, и любви!»

 

Ночь холодней и тише при луне,

«Я вас любил. Любовь еще, быть может...»

— Несчастный друг! Поверьте мне,

Вам только пистолет поможет.

 

1918

 

 

* * *

 

По широким мостам… Но ведь мы всё равно не успеем,

Этот ветер мешает, ведь мы заблудились в пути,

По безлюдным мостам, по широким и чёрным аллеям

Добежать хоть к рассвету, и остановить, и спасти.

 

Просыпаясь, дымит и вздыхает тревожно столица.

Окна призрачно светятся. Стынет дыханье в груди.

Отчего мне так страшно? Иль, может быть, всё это снится,

Ничего нет в прошедшем и нет ничего впереди?

 

Море близко. Светает. Шаги уже меряет кто-то.

Будто скошены ноги, я больше бежать не могу.

О, ещё б хоть минуту! Но щёлкнул курок пистолета.

Не могу… всё потеряно… Тёмная кровь на снегу.

 

Тишина, тишина. Поднимается солнце. Ни слова.

Тридцать градусов холода. Тускло сияет гранит.

И под чёрным вуалем у гроба стоит Гончарова,

Улыбается жалко и вдаль равнодушно глядит.

 

Под ветками сирени сгнившей...

 

Под ветками сирени сгнившей,

Не слыша лести и обид,

Всему далекий, все забывший,

Он, наконец, спокойно спит.

 

Пустынно тихое кладбище,

Просторен тихий небосклон,

И воздух с каждым днем все чище,

И с каждым днем все глубже сон.

 

А ты, заботливой рукою

Сюда принесшая цветы,

Зачем кощунственной мечтою

Себя обманываешь ты?

 

1927

 

Приглядываясь осторожно...

 

Приглядываясь осторожно

К подробностям небытия,

Отстаивая, сколько можно,

Свое, как говорится, «я»,

 

Надеясь, недоумевая,

Отбрасывая на ходу

«Проблему зла», «проблему рая»,

Или другую ерунду,

 

Он верит, верит... Но не будем

Сбиваться, повышая тон.

Не объяснить словами людям,

В чем и без слов уверен он.

 

Над ним есть небо голубое,

Та бесконечность, вечность та,

Где с вялой дремой о покое

О жизни смешана мечта.

 

1916

 

Пять восьмистиший

 

1

 

 

Ночь... в первый раз сказал же кто-то - ночь!

Ночь, камень, снег... как первобытный гений.

Тебе, последыш, это уж невмочь.

Ты раб картинности и украшений.

 

Найти слова, которых в мире нет,

Быть безразличным к образу и краске,

Чтоб вспыхнул белый, безначальный свет,

А не фонарик на грошовом масле.

 

2

 

 

Нет, в юности не все ты разгадал.

Шла за главой глава, за фразой фраза,

И книгу жизни ты перелистал,

Чуть - чуть дивясь бессмыслице рассказа.

 

Благословенны ж будьте вечера,

Когда с последними строками чтенья

Все, все твердит - «пора, мой друг, пора»,

Но втайне обещает продолженье.

 

3

 

 

Окно, рассвет... едва видны, как тени,

Два стула, книги, полка на стене.

Проснулся ль я? Иль неземной сирени

Мне свежесть чудится еще во сне?

 

Иль это сквозь могильную разлуку,

Сквозь тускло - дымчатые облака

Мне тень протягивает руку

И улыбается издалека?

 

4

 

 

Что за жизнь? никчемные затеи,

Скука споров, скука вечеров.

Только по ночам, и все яснее,

Тихий, вкрадчивый, блаженный зов.

 

Не ищи другого новоселья.

Там найдешь ты истину и дом,

Где пустует, где тоскует келья

О забывчивом жильце своем.

 

5

 

 

«Понять - простить». Есть недоступность чуда,

Есть мука, есть сомнение в ответ.

Ночь, шепот, факел, поцелуй... Иуда.

Нет имени темней. Прощенья нет.

 

Но, может быть, в тоске о человеке,

В смятеньи, в спешке все договорить

Он миру завещал в ту ночь навеки

Последний свой закон: «понять - простить».

 

1915

 

Рассвет и дождь. В саду густой туман...

 

Рассвет и дождь. В саду густой туман,

Ненужные на окнах свечи,

Раскрытый и забытый чемодан,

Чуть вздрагивающие плечи.

 

Ни слова о себе, ни слова о былом.

Какие мелочи - все то, что с нами было!

Как грустно одиночество вдвоем...

- И солнце, наконец, косым лучом

Прядь серебристую позолотило.

 

1915

 

* * *

 

Светало. Сиделка вздохнула. Потом

Себя осенила небрежным крестом

И отложила ненужные спицы.

Прошёл коридорный с дежурным врачом.

Покойника вынесли из больницы.

 

А я в это время и в карты играл,

Какой-нибудь вздор по привычке читал,

И даже не встал. Ничего не расслышал,

На голос, из-за моря звавший не вышел,

Не знаю куда, без оглядки, навек…

 

А вот, ещё говорят – человек!

 

* * *

 

Слушай – и в смутных догадках не лги.

Ночь настаёт, и какая: ни зги!

 

Надо безропотно встретить её,

Как ни сжималось бы сердце твоё.

 

Слушай себя, но не слушай людей.

Музыка мира всё глуше, бедней.

 

Космос, полёты, восторги, война, –

Жизнь, говорят, измениться должна.

 

(Да, это так… Но не поняли вы:

«Тише воды, ниже травы»).

 

 

* * *

 

Стихам своим я знаю цену.

Мне жаль их, только и всего.

Но ощущаю как измену

Иных поэзий торжество.

 

Сквозь отступленья, повторенья,

Без красок и почти без слов,

Одно единое виденье,

Как месяц из-за облаков.

 

То промелькнет, то исчезает,

То затуманится слегка,

И тихим светом озаряет,

И непреложно примиряет

С беспомощностью языка.

 

* * *

 

Стоцветными крутыми кораблями

Уж не плывут по небу облака,

И берега занесены песками,

И высохла стеклянная река.

 

Но в тишине ещё синеют звёзды

И вянут затонувшие венки,

Да у шатра разрушенного мёрзнут

Горбатые седые старики.

 

И сиринам, уж безголосым, снится,

Что из шатра, в шелках и жемчугах,

С пленительной улыбкой на устах

Выходит Шемаханская царица.

 

Сухую позолоту клена...

 

Сухую позолоту клена

Октябрь по улицам несет,

Уж вечерами на балконах

Над картами не слышен счет,

 

Но граммофон поет! И трубы

Завинчены, и круг скрипит,

У попадьи ли ноют зубы

Иль околоточный грустит.

 

Вертись, вертись! Очарованьям

И призракам пощады нет.

И верен божеским сказаньям

Аяксов клоунский дуэт.

 

Но люди странны, — им не больно

Былые муки вспоминать

И хриплой музыки довольно,

Чтоб задыхаться и рыдать.

 

Был век... Иль, правда, вы забыли,

Как, услыхав ночной гудок,

Троянские суда отплыли

С добычей дивной на восток,

 

Как, покидая дом и стены,

И голубой архипелаг,

На корабле кляла Елена

Тяжелой верности очаг.

 

1918

 

Так беспощаден вечный договор...

 

Анне Ахматовой

 

Так беспощаден вечный договор!

И птицы, и леса остались дики,

И облака, — весь незапевший хор

О гибели, о славе Эвридики.

 

Так дни любви обещанной прошли!

Проходят дни и темного забвенья.

Уже вакханок слышится вдали

Тяжелое и радостное пенье.

 

И верности пред смертью не тая,

Покинутый, и раненый, и пленный,

Я вижу Елисейские поля,

Смущенные душою неблаженной.

 

1917

 

Так тихо поезд подошел...

 

Так тихо поезд подошел,

Пыхтя, к облезлому вокзалу,

Так грустно сердце вспоминало

Весь этот лес и частокол.

 

Все то же... Дождик поутру,

Поломанные георгины,

Лохмотья мокрой парусины

Все бьются, бьются на ветру,

 

А на цепи собака воет

И выбегает на шоссе...

Здесь, правда, позабыли все,

Что было небо голубое.

 

Лишь помнит разоренный дом,

Как смерть по комнатам ходила,

Как черный поп взмахнул кадилом

Над полинявшим серебром.

 

И сосны помнят. И скрипят

Совсем как и тогда скрипели,

Ведь к ночи ранние метели

Уж снегом заметали сад.

 

1921

 

Там солнца не будет... Мерцанье...

 

Там солнца не будет... Мерцанье

Каких - то лучей во мгле,

Последнее напоминанье

О жизни и о земле.

 

Там солнца не будет... Но что - то

Заставит забыть о нем,

Сначала полудремота,

Полупробужденье потом.

 

Там ждет нас в дали туманной

Покой, и мир, торжество,

Там Вронский встретится с Анной,

И Анна простит его.

 

Последние примиренья,

Последние разъясненья

Судеб, неведомых нам.

 

Не знаю как будто храм

Немыслимо - совершенный,

Где век начнется нетленный,

Как знать? Быть может, блаженный...

 

Но солнца не будет там.

 

1915

 

* * *

 

Твоих озёр, Норвегия, твоих лесов…

И оборвалась речь сама собою.

На камне женщина поёт без слов,

Над нею небо льдисто-голубое.

 

О верности, терпении, любви,

О всех оставленных, о всех усталых…

(Я здесь, я близко, вспомни, назови!)

Сияет снег на озарённых скалах.

 

Сияют сосны красные в снегу,

Сон недоснившийся, неясный, о котором

Иначе рассказать я не могу….

 

Твоим лесам, Норвегия, твоим озёрам.

 

1924

 

 

* * *

 

Тихим, тёмным, бесконечно звёздным,

Нет ему ни имени, ни слов,

Голосом небесным и морозным

Из-за бесконечных облаков,

Из-за бесконечного эфира,

Из-за всех созвездий и орбит,

Легким голосом иного мира

Смерть со мной всё время говорит.

 

Я живу, как все: пишу, читаю,

Соблюдаю суету сует…

Но, прислушиваясь, умираю

Голосу любимому в ответ.

 

Тянет сыростью от островов...

 

Тянет сыростью от островов,

Треплет ветер флаг на пароходе,

И глаза твои, как две лагуны,

Отражают розовое небо.

 

Мимолетный друг, ведь все обман,

Бога нет и в мире нет закона,

Если может быть, что навсегда

Ты меня оставишь. Не услышишь

Голоса зовущего. Не вспомнишь

Этот летний вечер...

 

1915

 

У дремлющей Парки в руках...

 

(У дремлющей Парки в руках,

Где пряжи осталось так мало...)

Нет, разум еще не зачах,

Но сердце ... но сердце устало.

 

Беспомощно хочет любить,

Бессмысленно хочет забыться

(...И длится тончайшая нить,

Которой не надо бы длиться).

 

1923

 

Чрез миллионы лет - о, хоть в эфирных волнах...

 

Чрез миллионы лет - о, хоть в эфирных волнах! -

Хоть раз - о, это все равно! -

Померкшие черты среди теней безмолвных

Узнать мне будет суждено.

 

И как мне хочется - о, хоть бессильной тенью! -

Без упоения и мук,

Хоть только бы прильнуть - о, только к отраженью! -

Твоих давно истлевших рук.

 

И чтоб над всем, что здесь не понял ум беспечный,

Там разгорелся наконец

Огромный и простой, торжественный и вечный

Свет от слиянья двух сердец.

 

1915

 

* * *

 

Что там было? Ширь закатов блёклых,

Золочённых шпилей лёгкий взлёт,

Ледяные розаны на стёклах,

Лёд на улицах и в душах лёд.

 

Разговоры будто бы в могилах,

Тишина, которой не смутить…

Десять лет прошло, и мы не в силах

Этого не вспомнить, не забыть.

 

Тысяча пройдёт, не повторится,

Не вернётся это никогда.

На земле была одна столица,

Всё другое – просто города.

 

Элегии

 

                       I

 

Бегут, как волны, быстрые года,

Несут, как волны, серебро и пену.

Но я Вам обещаю — никогда

Вы не увидите моей измены.

 

Ведь надо мною, проясняя муть,

Уже сияет западное пламя,

Ведь мой печальный и короткий путь

Цветет уже осенними цветами.

 

И я хочу до рокового дня

Забыть утехи юности мятежной,

Лишь Ваши ласки в памяти храня,

И образ Ваш, торжественный и нежный.

 

                      II

 

Когда с улыбкой собеседник

Мне в кубок льет веселое вино, —

То кубок, может быть, последний

И странный пир продлить не суждено.

 

Послушай, — радостное пенье

Уже глушат рыданья панихид,

И каждый день несет паденье,

И каждый миг нам гибелью грозит.

 

Так, на распутье бедных дней,

Я забываю годы, годы скуки,

Все безнадежней и нежней

Целуя холодеющие руки.

 

1921

 

Я не тебя любил, но солнце, свет...

 

Я не тебя любил, но солнце, свет,

Но треск цикад, но голубое море.

Я то любил, чего и следу нет

В тебе. Я на немыслимом просторе

 

Любил. Я солнечную благодать

Любил. Что знаешь ты об этом?

Что можешь рассказать

Ветрам, просторам, молниям, кометам?

 

Да, у меня кружилась голова

От неба, от любви, от этой рощи

Оливковой... Ну да, слова.

Ну да, литература... Надо проще.

 

Был сад во тьме, был ветерок с высот,

Две - три звезды, - что ж не простого в этом?

Был голос вдалеке: «Нет, только он,

Кто знал...» - мне одному ответом.

 

И даже ночь с Чайковским заодно

В своем безмолвии предвечном пела

О том, что все обречено,

О том, что нет ни для чего предела.

 

«Нет, только тот...». Пойми, я не могу

Ясней сказать, последним снам не вторя,

Я отплываю, я на берегу

Иного, не земного моря.

 

Я не тебя любил. Но если там,

Где все кончается, все возникает,

Ты к новым мукам, новым небесам

Покорно, медленно... нет, не бывает...

 

Но если все - таки... не будет, ложь...

От одного к другому воплощенью

Ты предо мной когда - либо пройдешь

Неузнаваемой, ужасной тенью,

 

Из глубины веков я вскрикну: да!

Чрез миллионы лет, но как сегодня,

Как солнце вечности, о навсегда,

Всей жизнью и всей смертью - помню!

 

1931

о любви