Геннадий Антонов

Геннадий Антонов

Четвёртое измерение № 6 (390) от 21 февраля 2017 г.

Подборка: Стихонесмешение

Стихи без морали

 

Отстала птица, зовам вопреки,

и голос клина медленно растаял.

Канва сюжета лапотно проста, и –

узор не гладью – вкрест, да от руки...

Прожить одной всю зиму – не крюшон,

а самогон, с какого глотка сохнет.

Кричать бы ей на птичьем громко: «Ох! Нет!», –

да только к зобу крик не подошёл...

Отмёрзнут крылья, вмёрзнет в тело боль,

загонит голод мысль живую в угол...

Случалось многим выть сильней белуги

лишь для того,

чтоб только

быть

собой...

 

ДееНепричастное

 

Я – купцом-инородцем, привёзшим чужбинный товар,

постоянно гадающим: «Столько ли? Так ли? А сдюжу ли?» –

отдаю тебе в розницу, оптом – по капле, по дюжине

самому непонятные, в звучной облатке, слова.

Зная, что не поверишь, и сам в это веря с трудом,

всё пытаюсь свести несводимые щупальца доводов,

удлиняя на эры немыслимо долгие проводы.

Даже лишние слёзы с ресниц осыпаются льдом.

Словно два каторжанина, терпящих дальний этап,

мы на время пути кандалами едиными связаны –

обожай, ненавидь, привыкай – вы с напарником разные,

будто аверс и реверс, да только един ваш пятак.

Перекручены ночи, бессонниц тягучих не счесть,

ведь не вытравить с корнем рефлексы подкорочно-дерзкие –

(как не вытравил Никон крещение тела двуперстое)

чуять ласковость кожи твоей на затёкшем плече.

Постою, затянусь, поделюсь с местным ветром дымком –

сизой птицей сольётся он с далями ультрамаринными

(в этих далях есть то, что ни разу не обговорили мы),

и пойду, унося нераспроданный свой лексикон...

 

Среднестатистическое

 

Он где-то как-то проживал,

чего-то ел, любил кого-то –

дарил цветы и кружева,

и мылся в бане по субботам.

Он заливал, порой, тоску,

а иногда порол горячку.

Знавал и Дам, и потаскух,

и «москвошвею», и «версаче».

Мял хвост удаче, падал вниз,

выл на луну и пел осанну,

лечил ангину и мениск,

читал Басё и Мопассана.

Бывал в Париже и в Перми,

был на Бродвее и в «Ленкоме».

Однажды,

днём,

нелепо,

вмиг,

на полушаге,

взял и помер...

 

Не пишу я о войне

 

Не пишу я о войне.

И  не спрашивай.

Что хорошего-то в ней? –

Морда страшная –

в язвах.

Копоть.

Страшный зуд –

вошки с блохами –

тело пробуют на зуб.

И просохнут ли

сапоги –

четвёртый день

глины месиво.

Лихорадка от дождей –

осень, бес её...

Хруст песка в попытке грызть

хлеб с горчиною.

Перемешан дух махры

с мертвечиною.

В струпьях правое плечо.

Водка кончилась.

Не заманишь калачом,

даже пончиком,

о войне писать чтоб, верь.

Крайне мерзостный

белый тоненький конверт:

«...муж Ваш без вести...»

Вой, сползанье по стене

по некрашеной...

Не пишу я о войне.

Очень страшно мне...

 

При попытке вздохнуть

 

Не узнать – невозможно, сдержавшись, лишь молча кивну,

так как чувствую – жалят полдюжины взглядов мне спину,

полагаю, прожжён ими буду я до сердцевины,

если панцирь защитный пропустит кого-нибудь внутрь.

Понимаю, предание вовсе ещё не старо,

и струится оно, как вчерашние воды вдоль грота,

марианскую впадину вылизав в донной породе,

и заставив запазушный камень казаться горой.

 

Та же гордая шея в объятиях жемчуга бус,

и в сентябрьских глазах синь небес васильковая та же,

при попытке вздохнуть – мне, как будто испачканный сажей,

чёртик памяти выдал, что губы клубничны на вкус.

Не дописана старой новеллы вторая глава,

по страницам размазана слёзно текущая тушь, и

мотылёк вечеров меж листами засох – он удушен

миндалём цианидным в беззолоторудных словах.

 

Я стою на перроне, и, глядя в просроченность виз,

понимаю – с такими не впустят в курьерский ли, в скорый,

что везут за границу фатального, в утренний город,

над которым фиалковый запах желаний завис...

 

Осень. Лист. Вальс-экспромт

 

Этот мотив будто корни пустил,

врос.

Мучает утром, спать не даёт в ночи.

И, изогнувшись, дразнит, казнит вопрос:

что же за веха звуки вовсю сочит?

 

Память ломает ногти,

но нет,

слаб

истый порыв разрыхлить забытья грунт,

чтобы воткнуть в него с силой маяк-флаг,

мол, и не давит теперь этих нот груз.

 

Я,

как в степи не сберёгший коня, скиф,

или колдун, потерявший вчера дар,

от безнадёги сметаной уже скис.

Вдруг осенило.

Да вот оно!

Вот!

Да!

 

Гвалт предполётный как плети с ветлы вис.

Тяжесть небесная жаждала струй-свай.

Верхний сосед снова пьян:

из окна – Лист.

Вычленен как бы экспромтом из струн вальс.

 

Старым роялем фальшивил сентябрь нам:

раз отболело, то всё, что не боль – в Стикс.

И напророчил: минуту спустя,

над

стылым двором

вальс-экспромт,

уходя,

стих.

 

Коршуном ветер гонял желтизну крон,

строил из листьев за этажом этаж

дома,

в который осень втащила трон,

царским указом оформив

разрыв

наш...

 

Тень уходящая

 

День уходящий сумерки напряг;

залив в себя тоски зелёной вермут –

бесчестит солнце.

В горести безмерной –

оно безвольно прячется за кряж.

И ряд теней, что вечером бледны,

растёкся сплошь, заполнив всё собою –

и дно ручья, от света днём рябое,

и цепь каменьев, и седой ледник.

Огонь костра в неистовстве своём

бросает свет на трещины в оскале.

Боясь огня, стихает пир шакалий,

и ночь сползает с гор в один приём.

Зависла тишь. Луны кошачий глаз

полночным вором вылез на вершины

и будто жаждет зреть, как завершим мы

немой пожар, не выгорев дотла.

Черствеет хлеб, не мил рубин вина,

гнетущий лёд вгрызается в ладони,

полузабытых строк бесстыжий дольник

звучит внутри. До дольника ли нам?

Стихи сейчас – немыслимая блажь.

Горбатый ритм изматывает мерно,

не возбуждая, словно бром в кавернах,

и пластилином вытеснен булат.

В долине спит продрогшее село,

былое с нами там – уже остыло,

как в кружке чай.

Саднит, что было силы

об острый взгляд задетое крыло...

 

Предутренность

 

Вложив монетку в ладонь печали,

ночная птица, отпев, стихает.

Отдаст швартовы

рука сухая

вселенской скорби,

и ночь отчалит.

Пройдётся красным по глади кровель

арбузно-свежий востока ломтик.

Проснутся окна.

Зевотно.

Ломко.

Прохожий первый насупит брови.

Ещё не люди, а миражи мы.

Стать кровью, плотью нас день обяжет.

 

Ну, а пока что, забыв себя же,

живём в себе же, собой и живы...

 

Постполётное

 

Город успокоенный и вымытый.

Дождь звенел, как мелочь у менял.

Звоном растревожен я, но вынуто

будто что живое из меня.

 

Губы затекли новокаиново,

их кусаю в кровь, не чуя боль.

Видимо, до крайности наивными

были мы полвечности с тобой.

 

На лету соприкоснувшись крыльями,

приняли за искры ты и я

блики, преломляемые пылью, на

глянце кожи книги бытия.

 

Мы прочесть тогда не удосужились

строки, занесённые в скрижаль,

где не соотносят нас как суженых –

как мороз не вяжется к стрижам.

 

Небо снова с мокрыми ресницами –

бенефис сегодня у дождя.

Не могло в то время и присниться нам –

мимолётность тяги переждать.

 

Нам обиды шлют десятки пеленгов.

Бьют слова колючие под дых...

 

Слушай, доживём до понедельника?..

 

...И, быть может, даже до среды...

 

Стихонесмешение

 

Слова не рождались в моём мозгу,

а будто текли с небес.

И лопалась кожа усталых губ,

шептавших стихи тебе.

 

Я самонадеян и даже смел,

но самонадеян – сверх.

Стихи у тебя вызывали смех,

и смех был похож на смерть.

 

Запнувшись, дыхание сбил стихам,

собою закрыл им свет.

Надеялся – станет поток стихать,

подобно ночной листве.

 

На миг я смятению волю дал.

 

Строфа за строфой полёг

мой стих, разучившийся вмиг летать.

 

...Так – смехом убит полёт...

 

Тезисы

 

ночь распороть, нутро её вдрызг расхристывать;

крови ночной налить на пороге дня;

штурмом пойти, осадой, и снова приступом;

бросить в огонь, поднять, отнять у огня;

яду смешать с шампанским;

на месяц соло выть –

песню замёрзшую пьяной удалью греть;

взять, и простив, отсечь повинные головы;

не отпустить отмоленный утром грех;

дрожи в лицо крикнуть: отнюдь я не тварь её;

вновь растопить движением рук ледник;

пряные сутки пить, как ведьмино варево;

 

мелом закрасить раны;

и склеить нимб...

 

Предзимье. Реквием

 

Заледенела листва сухая.

Конец предзимья всегда отчаян –

как цвета дёгтя полкружки чая

под лай овчарок и вертухаев...

В дыму сознанья – скрипенье дровен

о снег, прошедший чистилищ горны.

Мечты о свете в приюте горнем

в процессе смены нетрезвой крови...

Височный дятел натрудит жилы,

пытаясь в череп вдолбить себя же...

 

Накроет землю пером лебяжьим,

пером холодным и жданно-лживым...