Галина Ульшина

Галина Ульшина

Золотое сечение № 1 (241) от 1 января 2013 г.

Подборка: Небесные монетки

Сирень

 

Цвела сирень…С ума сойдя под вечер,

запахла так, что стало выше сил

дождаться намечающейся встречи

и ветер эту встречу торопил,

и плыло всё в сиреневатом мраке,

дышало всё сиренью и весной,

сиреневые влажные собаки

вино лакали лужицы цветной…

Сгустилась ночь в тени сиреневеток,

лиловый дождь улёгся на покой,

и мелких лун разменные монеты

рассыпались сиреневой рукой…

 

* * *

 

Уже весна. 

Нахальные синицы
ультрамарина  всласть успев напиться,
сгоняют воробьёв. И кошки-львицы,
 котам всей улицы  пометив лапой лица,
их слышат рёв – он как упрёк,
что приземлённые заботы   гложут,
 не копан нынче огород, о боже,
и мысли на крючке,  и горних нет стигматов…
А не копать – себе еще дороже…
Вот и сжимаю в хрупком кулаке
лопату с матом – что коврижку с маком,
как засланный   агент.
Весна ужо… 

Весёлые соседи,
опохмелившись, сушат злые сети
на нерестового леща,

селёдок, щук, из года в год неща –
дно теперь  с досадою скребут.
Да,  худо тут. Из Дона сделали общак –
ихтиологии капут.

Ужель весна?...   
Луна пошла на убыль,

и катится июль как рубль,
и с модой в ногу не попасть 
мордой в моду не попасть-

что за напасть?...

 

офонаревшее

 

1.

 

Ветер вдувает ноябрю кислород,
в рощах разлиты и брют, и мартини,
в шубы окуклился местный народ,
втайне – завидуя звериному.
Ночь смела ландшафтные прелести,
даже луну сорвала как заплатку –
как не припомнить дурня Емелю,
на теплой печке спящего сладко?

Хрипло скрипят на ветру акации,
взбивая ночь с предрассветной моросью,
фонарики – чудо электрификации –
поодиночке борются с мороком.
На электричку народ тянется,
то здесь, то там дрожащие блики:
насельники, гости или начальники,
пред электричкою – равновеликие.
Уедет, зараза, хоть плачь, хоть плюйся…
Стоянка – минута. Взбираются прытко!
Студентки блямурные в стайку плющатся,
школьники в тамбуре курят открыто,
дачники – хмурые, недоспавшие –
им привычней возиться с сотками,

чем в перебранку вступать рукопашную
с матерщинниками да красотками.
Едут мамаши в райцентр озабоченно:
чад недужных врачам показывать.
(то-то все чаще дома заколочены,
то-то растет детвора, как пасынки.)

Стоит ли боли перстом касаться,
как язычка – до рефлекса рвотного? –
но так коснулась цивилизация
внутри человека его животного:
прячутся, греются, строятся, рушатся,
гуси гогочут как люди с крыльями,
дикие – те, улетая, кружатся,
эти ж  не бросят своё изобилие.
Здесь даже собаки лаять ленятся,
куры –  в посадках хоронят яйца,
бывает, глянешь: увидишь лешего
или как лисы в лесу резвятся…
Есть Интернет, телефон местный:
«Маньк, кабанчик к тебе заблудилси?» –
при счете в банке здесь было б чудесно –
каждый сгодился бы там, где родился.

…Выполз народ молодой из норок
в светлое завтра для жизни вящей –
всё хорошо бы. Если б не морок.
Да не фонарики эти дрожащие.

 

2.

 

Воздух шинкуя пластами сала,

пьёт ноябрют сакральную дату

с хлебом – сколько ни съешь – мало,

к старости – как ни прямись – горбатый.

Дорога пряма, словно правда прежде,

если не полнить карманы утлые,

ты – на финишной. Стонешь реже,

все присаливая прибаутками.

Если романы пишутся – дышится,

только сжимается время шагренево…

Брось же! – смотри, как рассвет колышется,

красный и синий сводя в сиреневый.

Будет рассвет поджигать окраину,

 день раздувая сосредоточенно,

брось же писать! – и живи правильно,

Бог поможет, если захочет.

Хочешь? – я выучусь шить и стряпать,

буду носки собирать по дому,

хочешь букофф? – начни карябать

пару петроглифов веку другому,

доктора вызови, ляг в больницу,

выйди на пенсию по болезни –

ноль забот, вот тебе и Ницца,

вот и дыши, сколько вдоха влезет! –

Нет же!...

…ночами твои литгерои

входят, сражаются, бьют – умирают,

пьют, рождаются, ржут и воют –

всяко взрывая чертоги рая.

Царства законные изнутри них

рвутся наружу, и – вот уж схватка! –

ты – то ли Нестор, Гомер ли, Плиний,

может, ты – Гитлер? – твой бункер–хатка…

 

Разве власть на здоровье – сменишь?

Не равноценен обмен и с хлебцем…

Твой роман со Временем – фетиш,

что тебе, Rexus, до нас, плебса?

Боже…

утрачен такой мужчина –

хоть заспиртуй! – сохранив образчик…

Если Ты не найдешь причины –

выжить ему – помоги собраться.

Что уж…

Я не трепещу, плача,

выдержу всё, только сердце ёкнет…

Если «крест мой по силе» – значит,

я, мой Леннон, и есть твоя Йоко.

Так и запомню тебя с нимбом

дня под сакральной датой колючей.

 

Только слова, что сказать могли бы,

тайной своей так и будут мучить.

 

«Масссы через три «эс»

 

Илья Сельвинский, «Улялаевщина», 1924–1932

 

Дожили – до грядущего, сверстанного для маССС,

через три буквы  продутого,  как в свисток…

Строили счастье, хотели слетать на Марс:

ссслава «Магнитам» и магазинам «Сссток».

Колымские кости  уже не резон для ворон,

в ссыльных печурках теперь не курится кизяк,

но – маргиналы, как прежде, со всех сторон,

метят в князья, хотя крыльев не тот размах.

Мутное déjà vu истребляет день:

пролетариям камни надобны мостовой,

всюду – не призрак голода, а его тень,

слышатся песни города, словно вой.

Щерится мостовая, стряхнув асфальт,

камни, как бронепоезд, храня в себе:

нате, берите, выбейте ложь и фальшь! –

жадности и своевластию перебивая хребет.

Но… гражданин не поднимет рукой валун,

секса и зрелищ требуя, закусив,

он не Каплан, не Киплинг – уже каплун,

оберегающий тучные зёрна нив.

Формула вечности,  словно борща рецепт,

ради неё истребляли «жидов»,  попов,

горы срывали, таранили льды – «респект

и уважуху» манили  под хлипкий кров.

Но – ни квартир и ни счастья, и кровь потерь

на зоревом купоросе…

 

Исса-пророк

в венчике розовом белой чалмы теперь

суры читает и, кажется, с ними Бог.

 

* * *

 

Из проулков чешуйчато-лиственных

в полушубке овчинном,

смотрит осень на каждого пристально,

для неё, что грачи мы –

хлопотливые, верные, здешние,

в своих гнёздах дырявых

пережившие Сталина с Брежневым –

обескрылились зря мы…

Листья падая навзничь, крылатятся

напоследок – не птицы ль?

Их полёты оплака… оплачены,

нам бы – с круга не сбиться! –

торопиться, пока не нахмурилось,

выпить тления хмель –

пока солнце, как сонная курица,

щиплет облака мел…

В переулках бугристых и пристальных,

не скрывая причины,

тонет осень. И все её признаки –

в хриплых криках грачиных.

 

перелётное

 

1.

 

Нагулялись…Гули-гули…

Гулек –

злые ветры сдули,

струи мыли, тучи гнули –

выгоняли наших гулек:

кто – в Египет,

кто – в Израиль,

кто – в Америку, не сразу –

улетали в ритме вальса, –

Алиллуйа! – улетальцам…

Нам,

синицам и воронам,

чутким к духам посторонним,

небо ширше и ширее –

вот и дышим, как умеем:

в ритме марша

задохнулись,

в ритмы вальса

не попали…

Научите, гули-гули,

как вы Фениксами стали?

 

…Первых перьев отпечатки –

наших парий загогулины –

ищем на своей брусчатке…

Вот такие гули-гули нам.

 

2.

 

У простынь

стынь-стынь-стынь –

ледяная оборка из кружев,

не упавшие груши

в синеве многоточьем простым…

Улетели дрозды,

вороньё нынче с галками дружит,

вот и кружат над садом,

на миг покидая кресты,

что в крестовый поход

собрались, после лет листократных,

и,

в распятие тужась

недужие рук развести,

горемычный народ

у пивных «отченашит» украдкой,

да к единому Богу

приходит в себе трансвестит.

Осень – время уборки,

подсчёта цыплят полоумных,

чьи закланные головы

так олоферно малы…

 

Ледяные оборки

простынь в этом мире подлунном

кружевны, ибо холод,

и нынче не греют углы.

 

Гончие Псы

 

Собака, грызущая ночью тапок,

не тянет на «Гончих Псов»,

мужчина, сопящий лицом на запад,

моих сыновей отцом

не станет. Ни стали, ни злата – вата …

Ни зла, ни добра – ЖАРА,

и смотрит на землю зрачок целовато,

как нищий в лапшу «Доширак».

Был – крокодилом под ил украденный,

выскочил – лазер! Зеро!..

Где они, годные градины? – гадины –

крадены, к черту, жарой…

Вороны – в обморок, сонная опера,

перья белеют в полях…

Вышла собака, как баба с вёдрами,

к гипербореям на шлях…

 

…От жаркого рока, от звука, от знака,

от запаха или нагайки казака,

она повернула зачем-то на запад,

и даже не сбавила шаг.

Остались, стихая, и будка, и хата,

остался хозяин искать виноватых,

по улицам рыская, словно собака,

надеясь на бога собак.

Она продолжала мотать километры,

и уши будёновки вились по ветру,

ей не был попутчиком друг или недруг,

и солнце слепило глаза.

Спасала – как будто бы центр средоточий,

и этот отчаянный путь одиночки

легко повторить, если кто-то захочет

подробней узнать.

По полю солянки меж белой полыни,

по линии тропки, торопкой поныне,

собака, сверкая серебряной пылью,

пересекла горизонт,

и только, когда – напоследок – светило

тропическим жаром траву опалило,

и темень настала –

тогда

проступило

созвездие

Гончих Псов:

 

минуя Медведицу и Волопаса,

мчались собаки меж Солнцем и Марсом –

к центру Вселенной –

без карт и компаса –

оставив землян, не сумевших подняться,

в расчете на жизнь,

с их шариком, треснувшим с края до края,

как будто разбитая чаша Грааля –

утраченный пазл с очертанием рая

сакрально дрожит…

 

А люди… читали свои гороскопы,

молились, и ждали мессию с Востока,

и бледный хозяин предместья Ростова,

отказывался от щенка,

а ночью, когда верховодят собаки,

он свет зажигал и читал Пастернака,

и, словно волхвы, по-младенчески плакал,

и звёзды в окошке считал.

Но не было в этом ни тени догадки:

он знал, что собаки восходят над хатой,

и видят хозяев сквозь темень агата,

тихонько виляя хвостом:

ушедшие хаски, дворняги, овчарки,

собравшие в стаю и младших, и star-ших,

за нами следят, возвратившись к Началу,

 

в созвездие Гончих Псов.

 

осенние этюды

 

1.

 

Бледнолицая осень, 
сестра длиннокосая, яду
мне накапай в ладонь –

эти дни так теплы и безвлаги,
будто лето, но тронь и – ноябрь.
По промокшей бумаге так чернила текут
и стекают в овраги, где условен уют,
где устойчивый биоценоз

не пугает ни дождь, ни мороз,
что лишь капли отваги

не хватает взлететь над бумагой
и традицией бражьей

муравьям и комашкам овражьим
с детсадами, квартирами, дачами –

над смешною комашьей удачей,
что им завидно даже...
Видишь – осень на кроссе…
Скоро капля на каплю, и хлынет,

и амброзию сменят морозы...
Эх, не видно за ветками сини,

сырость-серость тумана и прели…
Старость-сирость сопреет к апрелю,

и исчезнет – всё просто, как круг…

 

Я бумагу с чернильными знаками,

словно бабочку, выпущу за полночь –
вдруг успеет на юг?..

 

2.

 

Как в осень скошенная нива

стихает в наготе своей,

так – стихнет женщина стыдливо,

когда в убранстве торопливом

появится среди людей,

и, с видом брошенного храма

забытой веры и богов,

не скроет сморщенного шрама,

а глина губ, шуршащих «амен»,

не спрячет прожитых годов.

Так, славу переживший город –

в осколках мрамор и гранит –

он знает, что ни мир, ни ссора,

ни денег золотые горы –

ничто былого не хранит…

Сберечь пытаясь позолоту

последних солнечных щедрот,

за молодостью – на работу,

пока ещё не снята квота –

с рассветом женщина встаёт.

В душе роскошествуя телом

и, понимая,  что к чему,

златится хною грешным делом,

сурьмою пользуясь и мелом,

в зеркальную вперяясь тьму,

в которой девочка – прекрасна,

и десны пахнут молоком,

она гибка, глупа и страстна!..

…Затихнет, потеряет краски –

но это всё потом.

 

3.

 

Этой скаредной осенью

с повадками рыжими лисьими,

отлетели купюры

бумажными дестями – блистеры,

объявляя дефолт.

В окна свешены простыни…

Сотвореньем ушкуйничьей прибыли,

в окоёме Сатурна,

отхрустели надежды погибельно,

год меняя на голд.

Отстраняясь от быта,

с демаршем одежд разметавшихся,

я затихну, как ёжик,

как рыжик, в лесу устоявший,

корневину храня,

высевая иголки и споры,

чтоб весной подытожить,

что – ящиком было Пандоры,

что – согрело меня…

 

зимние этюды

 

1.

 

Домовитый декабрь, прикрывая утраты,

побелил мой запущенный двор многократно…

Одичавшая ёлка под тяжестью снега

волка ждет –  не дождётся…

Истает, как не был,

первозданный декабрь ханукальной свечой

и, с гирляндами через плечо,

ужаснувшись растратам, пассивам, кредитам,

подсчитавши живых и еще неубитых,

будет тихо смотреть, как пытаются люди,

словно трутни, отпраздновать Святки – и в лютень,

прошлогодние числа исчисливать в хлам.

Jesus Christ! – это кризис со льдом пополам…

Ново-старые годные ёлки застынут,

в продуваемых группках и снежных косынках,

будто нищенки…

 

2.

 

Внезапная январская зима…

Ещё вчера апрелем бредил ветер,

и воробьи копались в винегрете,

переходя с чириканья на мат.

Февраль летит – взымать морозом дань,

убрать под лёд надежды и посулы,

и близкую весну, как ветром, сдуло,

и выпал снег. Бело, куда ни глянь.

Затихло всё с дыханием судьбы…

Легенде о глобальном потепленье

не верят батареи отопленья,

весь катаклизм переводя на быт.

Снег не скрипит, двери залеплен рот,

кусты подобострастно изогнулись…

…Мой белый дом средь побледневших улиц,

зарылся в снег опасливо, как крот.

 

Мозамбик

 

Говорят, в последний час, как в фильме,

снова жизнь проносится в глазах –

а меня кружили серафимы,

из углов смотрели образа,

и рвалось, как ветхая тряпица,

моё сердце, не перенеся

боль несоответствия амбиций

с разведеньем кур и поросят.

Врач кольнул не дозой анальгина:

Сорок пять? Пажи-и-ли!.. – Пожила...

И опять сомкнули серафимы

надо мною черные крыла…

Не спасло от бед образованье:

крах стране – Гайдар – дефолт – Чечня…

…А в деревнях русских зори ранние,

и – с рассвета вкалывала я

в огороде… куры… В это утро,

с капельницей в обе–две руки,

я ревела, чуть живая дура,

что умру, не видя… Мозамбик!

И зачем учительнице – Африка?

На черта мне нужен Мозамбик,

если смерть с косой знакомым абрисом

мне в окошко – адресно грозит?..

Врач бесплатно раздавал советы,

чтоб, мол, затаилась я на миг –

но… вставали в Африке рассветы,

над землей незнамой Мозамбик

И светились маковки кокосов,

шли слоны под обезьяний крик –

ни-че-го я, кроме абрикосов,

не видала… Надо – в Мозамбик!

Никаких я денег не считала –

где им быть? – но на единый миг –

русская учителка мечтала

хоть глазком – увидеть МОЗАМБИК!

За окном январь. В палате – холод.

Ёлку под гирляндами знобит…

Мне не нужен серп, зачем мне молот? –

до смерти хочу я в Мозамбик!

Ну уж, нет, – закручиваю фигу я, –

не пришла ещё моя пора!

Я, покамест Африку не видела,

ни за что не стану умирать!

Так, с недосягаемой надеждой,

зажила-а-ась, не знаю как и быть? –

поблагодарить хочу я нежно

недооценённый Мозамбик.

 

* * *

 

Плыла жара. И парафины свечек

на дверцы холодильника стекали,

а ночь грозилась выспреться стихами,

слагая зажигательные речи

над речкой, именуемою Ерик,

наслав окрест звенящих камикадзе,

сопровождая лягушачьим джазом

худых собак, сверлящих воем берег.

 

Стоял июль, июнь сожравший зноем,

завив траву в охристое мочало,

и ночь, и юг, и степь – все истончалось

до плёнки пота в приступе апноэ.

 

…Девонский зной стекал по плаунам

к кишащим океанам трилобитов,

гася водой жерло вселенской битвы,

давая шанс, несотворённым, нам

преодолеть творения зенит,

и выжить, понижая Веры градус…

 

..Зарницы, словно бабочки, игрались,

и я пред Богом – чистый прозелит...

Июль, июль, оле-оле-оле!

Где твой Вратарь, впустивший солнца мячик?

Идём ли на грозу?

Здесь, на селе,

от метеочувствительности плачут.

 

* * *

 

Помидоры всё слаже и слаже,

а на майке спина всё белей.

День июльский росой напомажен

и сиропом густеющих тлей.

Горожу в огороде свой город,

всех похерив законно вполне,

кроме тех, кто особенно дорог,

с кем, пожалуй, была б на войне…  

Может быть, от досады и злости

на люли – разлюлённый июль,

изнывая, придёшь ко мне в гости,

разглядев через маечку ню?

Соблюдая неприкосновенность,

опрокинем по чашке вина –

на стене наши смелые тени

скомпенсируют мысли сполна…

А пока, вырывая репейник,

из земли добывая озон,

в предвкушении счастья и денег,

я ладони колю об осот.

Длинным, как ожиданье трамвая,

летним днём, под закатную мглу,

подписавшись: «Галина, эсквайер», –

я без сил растянусь на полу.

 

Башмаки

 

В башмаках, столь широких, что левый – правым
рад служить, без ущерба родным мозолям,
собирая уроки – большие в малом –
треплет Старость нервы…

Да кто позволит?
…говорить беспрестанно, слепив обиды
в комковатый платок, отчего-то влажный,
…реагировать странно, если чтению Библии
предпочтительней Толкиен, толкующий важно,
…если телу, взыскующему объятий,
когда день от счастья в ладонь крошится, –
вездесущая Старость мешает ядом
замереть в экстазе на пике жизни…
 

Отучить заботиться о жилище 
так нетрудно было младое племя,
что теперь под логово ищет-рыщет
конуру, высевая в песок семя.
Я латаю хату с большою печкой,
убираю полати, копаю грядки… 
Скоро старость. Сказать моим детям нечего.
А свои башмаки привыкаю прятать.