Галина Ицкович

Галина Ицкович

Золотое сечение № 14 (398) от 11 мая 2017 г.

Подборка: Гавана: Апология

Тоска по тирану

 

I

Господи, слышишь, пошли мне тирана,

Чтобы по площади шагом печатным,

Чтобы сосед пострадал за тираду,

Чтобы коллегам моим неповадно.

 

Чтоб набухало, как скрытая рана,

Нежное, сложное тело тирана

В пульсе, в сознании, в порах и вздохах,

Чтобы навзрыд запевала эпоха.

 

Вот он, окуклился. Так нам и надо.

Куколка, бабочка, смерть шелкопряда.

 

Мы преступаем свои же законы.

Всем по тирану за рамой оконной.

Глянешь – к стеклу, нос лепёшкой, прижаты

Лики и литеры, руки, плакаты:

 

«Слава .. ура.. жив тиран... пусть вовеки...»

Лики ликуют, кричат человеки.

В храме робеем, привычней – спецхраны.

Цивилизация – автор тиранов.

 

II

 

Хороня, мертвеца не ругали.

 

Куба плачет, ликует Майами.

Calle Ochо, за неделю не смежив очи,

растекается под эстакады,

пляшет, молится и хохочет.

Диктаторы дебютируют в роли героев,

Море – живою изгородью, частоколом,

элементом тюремной стены. Схоронясь за картами

лучших миров, герои скатываются в диктаторы.

 

Чьи-то кубики – до сих пор за морями

(расстояние замеряли

и сообщали, что Куба – рядом,

достанешь объятием или снарядом)

Там же – велики, детские кори,

постели (из них, говорят, сигали в море,

океан ко лбу прикладывал руку).

Прыгали дети, старухи, шлюхи.

Шлюпки растягивались? По слухам,

столько их погибало в шторме,

без фонарей, в пограничном гуле!..

Я хочу понять, почему так плачут на Кубе,

«Гранма» в чёрном трауре рубрик.

Жизнь и смерть – это Рубика скользкий кубик.

Не у всякого складывается по цвету.

Некролог заштриховывает газету.

 

Жизнь и смерть – это ведомство бога Побега.

Убежать – безопаснее, но одиноко.

Оставаться – знакомо, но более страшно.

Мир поделён на оставшихся и бежавших.

Тоска по тиранам – в традициях века,

в том числе прошлого. Оторвите мне веки,

 

Чтоб невзначай не закрыть глаза.

 

Стряпухи

 

Убивайтесь не до смерти,

переругивайтесь не злобно.

Разноцветные сёстры,

несварение свaре подобно,

Не отбелены и не выпрямлены

Ваши косы и пылкие чувства

Геноцидом колумбовым -

колумбарием  пыльным и грустным.

Рис отбелен, отварен, бобы рассыпаются мелко.

Христиане и мавры*

                    на обеденной звонкой тарелке.

 

--

Moros e Cristianos* - популярное блюдо

Латинской Америки (черные бобы с белым рисом)

 

Вязальщицы

 

Дыхание невозмутимо

И каждое движенье точно,

Плетут старухи паутину:

Петелька-накид, шали-пончо.

Не хорошели, не дышали,

Всю жизнь плели, не возражали.

Они здесь смолоду сидели.

Киножурналом стрекотали

Минуты, вечности, недели,

Жукам и ящерицам шали,

Полупрозрачные накидки.

Отыщешь их, пройдя вдоль нитки.

На пальцах трещины-зарубки.

Щенок резвится лопоухий

И дети держатся за юбки.

Собакам – пончо, шали – мухам,

Строга мантилья, как невеста.

Ещё полшали, и сиеста.

Ступает вечер, сняв ботинки,

По остывающему пляжу –

Плетут старухи паутину,

Старухи паутину вяжут.

Замолкнут спицы в час недлинный,

Пока в подстилки прячут лица, –

Тогда им снится паутина,

Старухам паутина снится.

Рассвет струится – что, не ждали?

Все шали, пончо, пончо-шали.

Свет лижет согнутые спины.

Покинув свой приют нечистый,

Плетут старухи паутину

И продают потом туристам.

 

Иностранные студенты

 

I

Мальчики подрабатывали фарцовкой.

Продаваемые ими джинсы

натягивались почему-то исключительно лёжа.

Девочки подрабатывали тоже.

Походка казалась неловкой,

Блестела кожа,

Облитая лунным молоком.

Странно было думать, что и у них где-то был дом,

Что их посещали мысли.

Они боялись провалиться на экзаменах,

а ещё они страшно мёрзли,

хоть и были вырезаны из картона

наших о них представлений.

Через некоторое время

я встретила такого, соблазнённого СССР, испанца.

«Volver, –  сказал он мне, –

Воспоминания лижут пальцы.

Я живу прошлым наизнанку, укрываюсь воспоминаньями

о вашей странной стране».

 

II

Кубинцы-студенты к зиме сходили с ума:

Снег набивался в любовники – в засосах запястья и шеи.

Мерседес, ты казалась мне девушкой с неба,

я не понимала, что означают

мозоли на твоих огромных, прекрасных ладонях,

цвета и формы итальянских слив.

Я не умела тогда читать синею-

щие от юго-западного степняка ладони,

пальмовые ветви их линий.

Ты была похожа на календарь.

Я листала твои рассказы о далёкой земле на воде,

o далёкой воде, о бесснежности.

Не сердись на меня, Мерседес,

Я давно обещала, но всё не ехала.

Вот и я, не прошло и сорока лет.

Мы увиделись, хоть и не сразу.

Ты забыла русский, подбираешь слова,

путаешься в смыслах и фразах.

Посмотри, я жива, привезла тебе линии жизни в подглазьях

и немного снега в сердце и волосах.