Галина Булатова

Галина Булатова

Все стихи Галины Булатовой

  • Абсолютный ноль
  • Блаженная мати Матрона
  • Волга, Вятка, Ока и Кама…
  • Время Солнца
  • Гамлет
  • Грейпфрутовой грусти шабли
  • Дедушка мой Булатов
  • Декабрьский блюз
  • Елабуга
  • Звёздные вишни
  • И сорок ступенек туда
  • Йошкар-Ола
  • Молодецкий курган
  • Мысль ускользает льдинкой
  • На триста десятом – в Зелёную зону...
  • Нежному Нижнему – из Казани
  • Николаю Рериху
  • Открывается книга
  • Парижанка
  • Песни марийских озёр
  • Прибалтика
  • Примеряя афоризм-кимоно
  • Снежное откровение
  • Сосёнка, схваченная оградкой
  • Сыну
  • Таблички синие причудливо мешая
  • Туннель
  • Улица Комзина в Тольятти
  • Щень

Абсолютный ноль

 

Ноль с палочкой-

Выручалочкой

Шёл по клеточкам,

Да вразвалочку.

Сам себе король,

Похвалялся ноль

Тем, что он такой

Абсолютный!

 

P.S.

Ноль не знал,

Что в укромном месте

Поджидал его

Снайпер-крестик.

 

11 ноября 2009

 

* * *

 

Блаженная мати Матрона,

В платочек упрятав чело,

Сидит за тетрадкой влюблённо,

Не видя вокруг ничего.

 

Февраль застегнётся – и выйдет,

А март распахнёт облака, –

Она ничего не увидит

В содружестве стен-потолка.

 

Но что там, на донышке глаза,

Ни ты не ответишь, ни я.

Ползут по стене метастазы,

И блюдца в серванте звенят.

 

Окликнет чужое пространство,

Накроет её с головой, –

Испуганной птицей прекрасной

Ложится она на крыло.

 

Ах, мама, не дай им ответа,

Не верь чужеземцам, не верь, –

Уже вышивает на ветках

Пасхальницу новый апрель.

 

И будет яичко к обеду,

Кулич и тепла благодать.

А я непременно приеду…

Чтоб вскоре уехать опять.

 

Я верю: всё будет в порядке,

Как прежде, от сих и до сих,

Пока ты рисуешь в тетрадке

Молитвы о чадах своих.

 

 

Волга, Вятка, Ока и Кама…

 

Волга, Вятка, Ока и Кама – вот четыре родных сестры.

Между этими берегами пращур мой разжигал костры.

Волховал, приготовясь к севу, и поглаживал оберег,

Чтоб вовек родовое древо пило воду из этих рек.

Чтобы бьющийся слева бакен направлял бы уключин скрип,

И горел бы огонь прабабкин и прадедов на спинах рыб.

 

...Начинала цвести ясколка, разливался в лугах апрель,

Лучше няньки качала Волга лодку – мамину колыбель.

Знали слово «война» с пелёнок, но хранил беззащитных Бог,

И от «воронов» да воронок он судёнышко уберёг, –

Только омуты да стремнины, но недаром родня ждала:

Скоро доктором станет Нина, будет новая жизнь светла.

 

...Вечный зов соловьиной Вятки, зачарованный край отцов:

Здесь писал угольком в тетрадке душу русскую Васнецов.

Здесь грозила судьба расстрелом в сорок первом за колоски...

По сестрёнке, навеки в белом, плакал Ванечка у реки...

И остались они живые, целых пятеро, мал мала...

Славный врач из Ивана выйдет, будет новая жизнь светла.

 

...Первый скальпель, уколы, грелки и родительский непокой:

Это я родилась на Стрелке, между Волгою и Окой.

Если есть у свободы запах, это запах родной реки.

Напиши-ка, смеялся папа: наши с Вятки-де вы с Оки.

Вслед за мамою ехал Грека через реку, а в реке рак,

И молочными были реки, и кисельными берега...

 

Утка в море, хвост на заборе, Волга зыбает корабли,

В Жигулях Жигулёвским морем нарекли её журавли,

Натянув тетиву рассвета на Самарской Луки изгиб, –

Это красное пламя ветры зажигают на спинах рыб,

Это посвист далёкой Стрелки, что почувствовал печенег

По вибрации крупных, мелких – всех впадающих в Каму рек.

 

«Ты – река! И теперь ты – Кама!» – крикнут белые берега.

Может, это такая карма? Может, это одна река?

Может, это игра течений? Может быть, по воде круги –

Многоточия изречений той одной, родовой реки?

…Волга, Вятка, Ока и Кама, – и щепотью ведомый перст

На груди четырьмя штрихами, как судьбину, выводит крест.

 

Время Солнца

 

Диасу Валееву

 

Вечно борется прозренье со слепцами.

За прекрасный стебель розы мира ратуй:

Человек – другое «я», двойник и брат твой,

Мир желает в унисон стучать сердцами.

 

Книга мудрости пророком приоткрыта,

Лишь немногим удалось прочесть страницу.

Пусть порою Люцифер меняет лица,

Только как решить проблему нон-финито?

 

Время дадено для Солнца казначеем

От начальной до последней жизни дольки.

От восхода до заката ровно столько,

Сколько нужно, чтоб исполнить назначенье.

 

8 сентября 2009

 


Поэтическая викторина

Гамлет

 

Слова ли всего предтеча?

Да слышится голос твой!

Глотает секунда встречных,

А Гамлет – живой, живой!

 

Что тени – ни тени шутки,

Что солнце – узор слизав,

Слепит у окна маршрутки,

А Гамлет стоит в глазах!

 

И множатся параллели,

Являя то там, то тут

Смиренных вотще Офелий,

Предавших любовь Гертруд.

 

«Я знаю, мой друг Гораций:

Возмездия ждёт отец...»

И хлынула с декораций

Волна по камням сердец.

 

Как горестно быть мишенью

По жизни братоубийц.

Угодно ли миру мщенье?

To be или not to be?

 

Ты так и не дал ответа,

А может, его и нет?

Сменяется век за веком,

А Гамлету тридцать лет.

 

24 марта 2010

 

Грейпфрутовой грусти шабли

 

Центрифуга небес облака разметала по краю,

Время плавится, словно часы на картинах Дали.

Ни дождинки – всё насухо выжато, мир умирает,

И до капли испито грейпфрутовой грусти шабли.

 

Но откроется памяти бар, и опять заискрится

Чаша неба, где долька лимонная – солнечный круг,

Где летят поцелуи мои – перелётные птицы:

От виска, по щеке, по губам – и всё дальше на юг...

 

26 июля 2010

 

Дедушка мой Булатов

 

Память ценнее клада, если добро в судьбе...

Дедушка мой Булатов, вспомнилось о тебе.

Вглядываюсь в начало: кто-то скромней едва ль –

Долго в шкафу молчала страшной войны медаль.

 

Это и мой осколок – жизнью неизлечим.

...Сельский директор школы слову детей учил.

Светлой души, нестрогий – с лёгкостью я пойму

Тех, кто с других уроков тайно сбегал к нему.

 

Письма писал – от Бога, всяк ему бил челом:

Было не так уж много грамотных на село.

Добрая слава греет щедрого на Руси:

Что отдавал на время, то забывал спросить.

 

Ну же, баян, играй-ка вальсы амурских волн!

Старая балалайка, вспомни байкальский чёлн!

Дедушка мой Булатов, в камне – овал простой...

Правнук уже в солдатах, правнучка – под фатой...

 

21 сентября 2010

 

Декабрьский блюз

 

Придекабрился город

В огневое манто.

Брошен холода ворох –

Я вдыхаю ментол.

 

Новогодняя ёлка –

Золотые шары –

Высоко-одинока

Под фатой мишуры.

 

Индевелые пальцы

Греет лампочек шарф.

Лица улиц в румянце

Фейерверков и фар.

 

В белоснежных ливреях

Разъезжаются сны.

Объянварится время

В циферблате луны.

 

28 декабря 2008

 

Елабуга

 

Рахиму Гайсину,

Эдуарду Учарову,

Евгению Морозову

 

1

 

В Елабуге сердце ищет

Сокровища древних лет…

Над Чёртовым городищем

Звезда прочертила след.

Безжалостный день вчерашний

Под корень кроши́т века,

Но крепкою пломбой башня

Стоит на горе пока.

А всадник на лобном месте                

Поводья зажал в горсти.

Над Камою полумесяц

Подковой в ночи блестит.

 

2

 

Елабуга, ты запала

В меня белизной берёз.

Часовня Петра и Павла

Ослепла от долгих слёз.

На серых камнях дорожек

Рябиновый бьётся след.

Приводит сюда прохожих

Марины нетленный свет.

Отцовыми именами

Сроднились навек с тобой.

Позволишь ли между нами

Тебя называть сестрой?..

 

3

 

Елабуга, муза марта,

Пролеска грядущих дней,

Высокая песня барда

Летит из груди твоей  

За дверь университета

И выше кирпичных стен –

Туда, где кричат поэты

На вымученном листе,

Где Шишкин кистями сосен

Расписывает пейзаж…

Елабуга, сколько вёсен

Возьмёшь ты на карандаш?..

 

 

Звёздные вишни

 

Тихо плещется полночь
В лёгкой лодочке с вёслами.
Снов корзину наполню
Ягод алыми звёздами.

Их манящая сладость
Расстояньем усилена,
Ароматами сада
Высь пропитана синяя.

Меж губами распутно
Поцелуем полощутся,
Брызжут соком, как будто
Что-то крикнуть им хочется.

По весне расцветает
Небо звёздными вишнями.
Мне тебя не хватает –

В крике ягод услышь меня!

 

26 марта 2008

 

И сорок ступенек туда

 

Прощайте, – развеяв тоску, ухожу налегке –

И вы, архитекторов монументальные дива,

И памятник Фуксу с секретом, зажатым в руке,

И дикость аллеи с причудливым, к речке, извивом.

 

И мир на зеркальной ладони – не он ли Эдем? –

Когда замирает дыхание от панорамы,

И мост, огласивший Миллениум буквою «М»,

В ворота которой въезжают, как в пагоду рая.

 

И сорок ступенек туда, на небесный этаж,

Где каменный пояс Кремля так высок и приветлив,

И в явь обращённая ветхая лавочка та,

Где розы на белом сплетались с гавайским сюжетом.

 

И выскочит сердце, раздвинув пределы меня,

Синицей вдогонку отчаянно что-то протенькав...

Быть может, в подъезд свой шагнув из июльского дня,

Ты сердца комок обнаружишь на верхней ступеньке...

 

12 июля 2009

 

Йошкар-Ола

 

Шатры йошкар-олинских площадей,

Скользящих за бортами у ладей,

Качает венценосная Кокшага.

О, здесь такая плотность красоты,

Что сделать от креста и до звезды

Нельзя без удивления ни шага.

 

Взойди на полукружия мостов:

Фламандии повсюду слышен зов.

И красный город – в каждом сердце мара.

Забудь о вечном, помни о тщете.

А белый лось в лазоревом щите

Несёт золоторогую тиару.

 

Жива царь-пушка сытостью ядра,

А Пушкин – царским росчерком пера, –

Бери всё царство, скромный описатель!

Смотри на мир с курантовых высот,

Где ослик Богородицу везёт

И, может, не одну её спасает.

 

И всё же кто вы, жертвенный народ? –

Чавайн устами вашими поёт,

Потомки первобытных землекопов,

Хранящие в застенчивой крови

Священный свет природы и любви,

Последние язычники Европы.

 

Молодецкий курган

 

В Жигулёвских горах атаманят ветра,

А лесную тропу сторожит мошкара.

 

Но ведут на вершину чабрец и полынь –

И в глаза не вмещается волжская синь.

 

О пристанище-вольница буйным богам!

Дай примерить твой шлем, Молодецкий курган!

 

Эту гордую реку ты выгнул дугой,

Эти камни под Стенькиной были ногой.

 

Эти русские волны, послушно дружны,

По-персидски расшили накидку княжны…

 

Там, где Волге в подмогу впадает Уса,

Поднимают утёсы свои паруса.

 

Города и деревни поют вдалеке

О великой реке, о Самарской Луке.

 

Только Девья гора не поднимет лица –

Уронила чело на плечо Молодца.

 

И впечатаешь в память гряду за грядой,

И Лепёшку запьёшь родниковой водой.

 

И, не вытерев капель с горячей губы,

Обернёшься на зов Жигулёвской Трубы.

 

--

* Молодецкий курган, Девья гора, Лепёшка –

названия гор в Жигулях; Жигулёвская Труба –

залив и одноимённый овраг

 

Мысль ускользает льдинкой

 

Мысль ускользает льдинкой,

Тает, едва возьмёшь.

Надо же, прав великий:

Ставшее словом – ложь.

 

Плотен над ложем мысли

Вышитый балдахин.

Где-то летают в выси

Лебеди и стихи.

 

17 февраля 2009

 

На триста десятом – в Зелёную зону...

 

На триста десятом – в Зелёную зону,

Где бродят стадами дубы, как бизоны

И где от рождения сосны-сестрицы

По русским шелкам вышивать мастерицы,

Где тычется мордочкой рыжий осинник

В лазурное блюдо с каёмочкой синей

И, глядя за Волгу на многие тыщи,

Всегда на коне неуёмный Татищев.

 

Не здесь ли, в скрижалях зелёного шара,

За землю сшибались до неба пожары?

И ахали сосны, хватаясь за выи,

И с рёвом валились дубы вековые,

И тщетно спасаясь от лапищ пожара,

Босые берёзы бежали, бежали...

 

На триста десятом – в Зелёную зону...

Печальнее не было в жизни сезона:

Считайте – сухие шевелятся губы –

Кресты из сосны и надгробья из дуба.

Но их, вековые следы пепелища,

Не видит смотрящий за Волгу Татищев.

О, если бы, если б татищевский бог

Тогда обернулся – и нас уберёг...

 

Нежному Нижнему – из Казани

 

Скоро зима. Я давно безнадёжнейший мистик:

Всё превратится в золу и рассыплется в прах.

Снег с аппетитом глотает зелёные листья –

Те, что ещё не успели увянуть в садах.

 

Но ведь и я ничего рассказать не успела –

Осень в своей кочегарке поэзы сожгла…

Жёлтый, зелёный и красный венчаются белым,

Господи, как же корона твоя тяжела.

 

Пухнет земля, прирастая опавшей печалью, –

Плотью и кровью кленовой, костями ветвей.

Всё породнится с подземною речкой Почайной

И обернётся ночною Покровкой твоей.

 

Мир, златоустым и трепетным некогда слывший,

Сжался сегодня до вороха жалких листов…

Колокол нашей Варваринской будто бы слышал

Нижегородской Варварской потерянный вздох…

 

 

Николаю Рериху

 

Быстрее! Сердце колотится –

Последний подъём остался.

И вот они – в позе лотоса

Четыре вершины-старца.

 

Внимали очам сапфировым

Под шапками-ледниками.

И были такими мирными

Река, небеса и камни.

 

Казалось, ещё мгновение –

Открыться воротам рая.

Но воды внезапно вспенились,

И вздыбилась твердь земная!

 

И чёрная мгла непрошено

Закрыла полнебосклона,

Шарахались в страхе лошади

От воя Армагеддона.

 

Сверкнуло над Гималаями,

Мосты и мечты сжигая.

– Ужели меня, о Шамбала,

Владыка твой отвергает?

 

Ужели годами, душами

Оплачена эта тризна?

Вот так во Вселенной рушатся

Миры, или смыслы жизней...

 

26 июня 2008

 

Открывается книга

 

Открывается книга рассвета:

Белоснежны пробелы, поля –

Неуёмная жажда изведать,

Зачеркнуть – и начать от нуля.

 

Пара строчек всего за плечами,

Да и тех испаряется след.

На заре и глаза излучают

Очарованный розовый свет.

 

Но вглядись, опечатки нередки:

В орфографии автор не строг –

И в углах возникают пометки,

И слова проступают меж строк.

 

И всё чаще мелькают страницы,

Всё чернее за буквами мгла,

Всё печальней очами струится

Свет луны – от угла до угла...

 

17 августа 2010

 

Парижанка

 

Пальцы в тучи апрель окунал

И бросал с высоты жемчуга.

В приоткрытую створку окна

Холод лентой скользил по ногам.

 

Завернувшись в сиреневый плед,

Обняла поэтический том:

«Погадай мне, месье, сильвупле,

Что сейчас и что будет потом.

 

Отчего так далёк Фонтенбло?

Отчего всё расплывчато так?»

Призадумались Бродский и Блок,

Покачал головой Пастернак:

 

«Вероятно, придуман Париж

И кончается он за углом...»

Но пытается робко парить

Мой Париж с перебитым крылом.

 

Ветер в комнате веял, крепчал.

Изнывали в изгибе уста.

У окна – парижанка-печаль,

За окном – жемчуга, высота...

 

20 апреля 2010

 

Песни марийских озёр

 

Валере Орлову

 

1

 

У марийского бога

Рубашка – атлас,

Бирюзовое око –

Морской глаз.

 

Порассыпал на радость

Песен в траве, 

А ещё и осталось

В рукаве.

 

2

 

Собирайте по склонам,

В междуречье корней,

В тростниках на Зелёном – 

Там верней.

 

На глубинах ищите,

Где мерещится сом.

День, как будто песчинка,

Невесом.

 

3

 

Тянут с облаком невод,

Бьётся солнце поверх. 

– Как зовут тебя, небо? 

– Кичиер.

 

4

 

Погружённое в грёзы

Мушаньерское дно.

Из кубышек стрекозы

Пьют вино.

 

5

 

От поющего камня 

Поверни на восход,

Отворяя стихами

Восемь нот.

 

Выйдешь к старому дубу

И прижмёшься плечом.

Рядом – думает думу 

Пугачёв.

 

Други – ёлки да палки, 

А дозор – комарьё.

Лешаки да русалки –

Всё зверьё.

 

Выгнет спину, как кошка,

Ощетинится лист:

Путник, путник, немножко

Задержись!

 

Вскрикнет сзади идущий,

Разыграется нерв.

Зыркнет оком из пущи 

Конан-Ер.

 

Прибалтика

 

Я помню, поезд плыл морозной ночью…

Студенческая братия Самары,

точнее, Куйбышева, сессию окончив,

вперёд состав весёлый разгоняла.

В Москве мы день гуляли по Арбату

(и где ты ныне, фантик эскимо?),

да так, что от сапог ушла подошва –

я новые себе купила в ГУМе.

 

Куратор, седовласая еврейка,

везла своих девчонок поклониться

святыням Минска, Бреста и Хатыни –

остались в памяти обугленные стены,

и колокол, и каменные слёзы…

 

Но нас ждала Прибалтика – кусочек

другого мира, странного немного,

звучащего нелепо, но прекрасно,

как узких улочек готический мотив.

И Каунас, и Клайпеда, и Рига

сплелись в моём сознании, подобно

трём стрелкам потревоженных часов,

когда заходишь в лавку антиквара.

Казалось бы – уже ушло их время,

но шестерёнки крутятся в тебе.

 

Два белых лебедя, похожих на скульптуры,

царящих в тёмных водах зазеркалья

в короне белоснежных берегов.

Музей Чюрлёниса, и музыка, и волны,

симфония воздушных пузырьков,

зелёное, слоистое, чудное…

 

Другой музей – название я помню,

но называть не хочется, поскольку

просила мама словом не играть,

а дедушка подшучивал над ними

и рисовал, бывало, на газете

их морды, и копыта, и рога…

 

Летящие высокие ворота

(за петушком ли золотым на шпиле?) –

и Домский ригорический собор,

где я орган услышала впервые,

держась за восхищённые колонны…

 

…И узких улочек готический мотив…

 

Ветрами просолённая Паланга,

следящая холодными глазами

за Эгле, королевою ужей.

Так ветрено, что бронзовое платье

готово улететь из рук её…

 

Балтийский берег Куршского залива –

заснеженное тусклое светило

боится, видно, выпустить лучи:

не разбудить бы море ненароком.

На берегу напрасно мы искали

осколки золотого янтаря –

конечно, он давно уже разобран

неисчислимым полчищем туристов…

Зато мы увозили в пухлых сумках

чудесный прибалтийский трикотаж

и посвящённых после узнавали

по их жакетам, юбкам и платкам…

 

Но был ещё и старый добрый Вильнюс,

ведь только здесь могла бы я увидеть

величественный маятник Фуко,

непогрешимо двигающий в лузы

тяжёлый шар, сияющий, как солнце

над мраморным песочным циферблатом.

 

…Легко и точно двигаются стрелки

старинных потревоженных часов.

Казалось бы – уже ушло их время,

но шестерёнки крутятся в тебе…

 

Примеряя афоризм-кимоно

                           

Пусть драгоценность разобьётся, черепица уцелеет.

Рюноскэ Акутагава

 

Примеряя афоризм-кимоно,

Часто жизнь с коробкой спичек согласна:

Обращаться с ней серьёзно – смешно,

Обращаться несерьёзно – опасно.

 

Сделай шаг один – и вот пьедестал,

Впрочем, он не так-то прост, этот дебет:

У таланта половину от ста

Составляют девяносто и девять.

 

От блестящего ли слова неметь

Иль от женщины, что мимо проходит –

Всё прекрасное достойно иметь

Облачение и зонтик по моде.

 

Счастье вызреет в крупинке песка,

В нежной музыке бамбука и птицы.

Драгоценность разобьётся пускай,

Лишь бы только уцелеть черепице.

 

28 сентября 2008

 

Снежное откровение

 

Снежной святостью пленённая,

Запоёт душа, светла.

Я иду, заворожённая –

Ангелочкам несть числа!

 

То смеются, белокрылые,

То молчат, к стопам припав.

Чтобы тайну их открыла я,

Льнут, садятся на рукав.

 

Мне ли с тайною не справиться,

Не порвать её тенет?

Это кружат души-странницы

Тех, кого на свете нет.

 

И, возможно, за потерями

Мы осмелимся сказать:

«Это чудо, что падение

Нас возносит в небеса!»

 

14 августа 2010

 

 

* * *

 

Сосёнка, схваченная оградкой,

и беломраморная берёзка, –

теперь всё это в твоём владении, папа – как раз к юбилею...

Случайно ли весть о книге пришла в день твоего ухода?

Спи спокойно, Иван – крестьянский сын.

Топор и лопата, молоток и пила,

скальпель и гиря, жигуль и лодка –

всё пело в твоих руках.

Слушаю дождь за окном…

А помнишь, в восьмидесятом,

нашу палатку у Чёрного моря чуть не смыло дождями?..

Я помню все твои присказки, они – половина моего языка.

Спи спокойно, Иван-царевич,

кудрявая голова,

васнецовское сердце,

вятская кровь…

 

Сыну

 

Ах, почему в июне мало

дней

И тридцать первого в анналах

нет?

Последний вечер, полусонный

мир.

Венчает голову зелёный

мирт.

 

Глаза заплаканы у летних

лун.

Стоит король на чёрной клетке,

юн.

Квадраты досок жаждут свежих

войн.

Приказ – и рвутся мысли-пешки

в бой.

 

Ещё чеканкой не отмечен

шаг,

А мне грозит унылый вечный

шах.

Июнь. Откуда в сердце холод,

стынь?

А завтра в армию уходит

сын.

 

18 июня 2010

 

Таблички синие причудливо мешая

 

Где майский Бор полощет даль 

За Красной Горкой,

Дают младенчеству медаль 

За город Горький.

 

Качает ласково у Лыскова водица,

Чтоб до Макарьева дойти и воротиться.

А там зефиры куполов – тебе гостинец.

Кто воротился, назовётся Воротынец.

 

Идёт родимое, да вспять, 

Оброк взимает,

Ершистый Су́ндовик опять 

Мосты ломает.

 

По бездорожью, по песку до Сельской Мазы

Возили зилы и чумазые уазы.

Но был так светел уголок и ласков слишком,

Что назывался он не Яром, а Яришком.

 

Опять зовут к себе пожить 

Валки, где волки,

И шустро Керженец бежит

До самой Волги.

 

Ступая в след, созвучно папиной походке,

Ищу не отдыха себе – ищу Работки.

И вот когда земля в ногах задышит чаще,

Внезапно Выползово выползет из чащи. 

 

Я здесь, живая, во плоти, 

Промолвлю тихо:

Хотя б пушинкой прилети, 

Перелетиха!

 

Таблички синие причудливо мешая,

Со мной в лото играет девочка смешная

С далёкой улицы того, кто всех живее – 

Она жила когда-то здесь и не жалеет.

 

Туннель

 

Я бреду по туннелю, где и «денно» что «нощно»,

Вижу звёздочку света сквозь зрачок динозавра.

Как же время кромешно! Пробираюсь наощупь –

Не становится ближе это звёздное завтра.

 

Вот и лето с обрыва августовского канет,

Струны строчек умолкнут – станет мертвенно тихо...

Хватит сил ли вернуться? Или – биться о камни,

Если вдруг обнаружу замурованный выход?

 

30 августа 2009

 

Улица Комзина в Тольятти

 

В прибрежном обществе осин,

Подобен парусу на нефе,

Иван Васильевич Комзин

Увековечен в барельефе.

Он заслужил его вполне –

Масштабом, а не скорбной датой.

…Война утихла, по стране

Катился год пятидесятый.

Ещё в чернилах был закон,

Но сборы выдались недолги,

И самый мирный батальон

Пошёл на штурм раздольной Волги.

Шагал по улице Комзин,

Красавец стати двухметровой –

От восхищенья Кать и Зин

Светился окнами Портовый.

 

Иван Васильевич Комзин

Громаден был не только ростом.

Те девять лет и девять зим

Дались ему совсем непросто.

Великий кормчий вёл вперёд,

Не ослабляя портупеи:

«Имей в виду, что Запад ждёт

Провала нашей эпопеи».

Пусть были жёстки времена

И строги будни ради блага,

Но всё ж любили Комзина

Рабочие Кунеевлага.

Да, он умел людей беречь,

Ему служили все законы,

И генеральские погоны

Честней не видывали плеч.

 

В науке строить нет чудес,

Она умеет много гитик

Гудят турбины Волжской ГЭС,

Ждёт Асуанская в Египте.

Он помнил, как был редок дождь,

Но капля каждая хранила

Всю бриллиантовую мощь

Награды Голубого Нила.

И в орденах родной страны

Стучало сердце человека,

Чьей дерзостью возведены,

Считай, полсотни строек века.

Закон суров – оправдан риск:

Не уместив матёрых пальцев,

Мятежный телефонный диск

Будил кремлёвских постояльцев.

 

Он потирал высокий лоб

В предвосхищении успеха,

И не случилось без него б

Тольяттинского политеха.

Труду – учение не вздор,

А суть полезное знакомство.

Он мыслил: время вить гнездо

Для инженерного потомства.

Провидец, сеятель добра,

Ведь дотянулись эти руки

До биостанции – ядра

Экологической науки.

Пред нею Ставрополь предстал,

Как сам Комзин, сенсационен…

Здесь лектор Любищев читал,

И здесь же был он захоронен…

 

Под шум автобусных резин,

Летящих, будто жизнь земная,

Иван Васильевич Комзин

О чём-то главном вспоминает.

О том ли времени своём,

Когда в кунеевских карьерах

Дымились сапоги на нём

Неимоверного размера?

О тех ли днях могучих дел,

Когда, показывая норов,

Он над собою не терпел

Партийных разных ревизоров?

О планах с нового листа?

Ведь между гидро-рубежами

Так и осталась чертежами

Переволокская мечта…

 

Щень

 

Как в любви – притяжение с первого взгляда, порой

Связь с живым существом-малышом до того крепка,

Что, бывает, приходишь на почту взять бандероль,

А уходишь с подброшенным пёсиком на руках.

 

...Он катился за кошкой на лапках своих кривых,

И задорный его колокольчик-хвостик звенел.

Дни бежали, и ты понимал, что уже привык,

Удивляясь безмерно сердечной той новизне.

 

Не понять дальним близким привязанности твоей:

За спиной, втихаря, разыграли отличный блеф,

Ни «в хорошие руки» даже, а так, за дверь,

Мол, пропала собака и нет никаких проблем.

 

В свете фар – подвалы, открытые люки, бачки,

Стынет кровь от красных вывесок «шаурма»...

Бедный мой... Это как дитя потерять почти,

Это ночь без сна и тягучий дневной кошмар!

 

Время, сможешь ли безнадёжного исцелить?

Люди мнят, что случившееся – в порядке вещей.

Почему только слева опять и опять болит,

Колокольчик умолкнувший, мой безымянный «щень»?

 

31 октября 2010