Евгения Баранова

Евгения Баранова

Четвёртое измерение № 6 (462) от 21 февраля 2019 г.

Подборка: 2016-й

* * *

 

Солнце закатное – дивное солнце.

Страшное солнце. Кровавый желток.

Оком скользит над двубортным оконцем,

огненным лаком ласкает висок.

 

Лакомка кошка купается в красном,

зубки легко примеряет к руке.

Солнце закатное – солнце безвластных –

топит в туманном своём молоке

 

Осипа, Анну, кресты под Смоленском,

звёзды на кедах, Рязань, Эр-Рияд.

Или же красит карминовым блеском

то, что советские песни хранят.

 

Солнце закатное – чёрствое солнце.

Призраки зданий тихонько гудят:

– Друг мой поручик, а, может, вернёмся?..

Но никогда не приходят назад.

 

Крылатые качели

 

«Мир кожи и меха» в Сокольниках,

мир света и снега в Сокольниках,

мир позднего детства в соку.

Железным звенел треугольником

с экрана нам Игорь Угольников

про то, что страна не кончается

и что 90-е лгут.

 

Лечили тогда с осторожностью

любую печаль подорожником,

отваром простуду поправ.

В коробке шептались художники

и всем диафильмом стреноженным

мечтали отринуть проекторы,

мечтали уйти в dial-up.

 

И мальчик, тонувший в «Титанике»,

портретом расцвечивал спаленки

да майки на плоской груди.

Когда мы окажемся взрослыми,

тогда мы окажемся взрослыми.

Кого-то в подъезде зарезали.

И радость не ждёт впереди.

 

антология

 

теперь мой друг и сумерки не в счёт

хрусталь ушедших звуков не тускнеет

и если ласточка внутри меня уснёт

то жизнь не завершится вместе с нею

 

не завершатся рыбы и холмы

не прорастёт горошек в крепдешине

среди колец разъятой тишины

моё тепло гостиную покинет

 

но – карп и краснопёрка и карась

но – способ поцелуи мерить в граммах

останутся

когда б ни пресеклась

упрямая моя кардиограмма

 

Пушкин

 

Склонен бог силлабо-тоники

к молодым экспериментам:

то заплачет, то завоет, то

завернётся в изоленту...

 

Под его песцовой шубою

так верлиброво дышал

в Болдине ночами шумными

юнкер, гений, сенешаль.

 

Женолюбец, женоподданый,

чистых бесов бирюза!

Как сказать о нём свободнее,

если он уже сказал?

 

...Не хватает чуду малости –

поезда не ходят в Крым.

Склонен бог ритмичных шалостей

перепархивать к другим.

 

тонкие материи

 

интересна не форма но мысль

watermelon арбуз ли кавун

с боем взяли снега перемышль

но надеюсь оставят москву

 

интересна не форма но стыд

птицеловом прикормленных слов

и горчит и горит и гранит

за собой оставляет любовь

 

анатомия тела овал

страусиные гонки зрачков

или рифма которой связал

все аксоны-дендриты в пучок

 

или гладкая шея коня

или терпкие осени дни

интересна не форма но я

не умею пока объяснить

 

первая мировая

 

чем дальше война тем меньше голодной совести

что остаётся в глотках твоих карманов?

чем дальше война тем меньше алеша машенька

гриша арсентий сонечка все здоровы

все улыбаются все не болеют взрослые

перебирают в глине кусочки черепа

красные маки перестают быть красными

мёртвая шхуна возобновляет парусность

 

«Ольга Кирилловна,

я заменяю ротного...

– На перевязку...

– Нет, не болит, но чешется...

– Вы не могли бы?

– Впрочем, я сам. Не стоило»...

 

длинные тени сбрасывают кресты

 

Андерсон

 

Непроходимый свет тебе дорогой,

мой дорогой, дражайший,

лет драже

закончилось.

Сошли слова, как ноготь –

и тяжело не помнится уже.

И тяжело не дымом, не дыханьем,

ни прелестью, ни прелостью вериг.

Чирик-чирик –

не ощущаю тайны.

Прости меня, воробушек

– чирик.

Мифологемой нашего романа,

как говорил коллегам герр Мазох,

явился датский Ханса Кристиана.

Там оловянный парень занемог.

Там балерины плавится излишек –

большая жизнь, расплывчатая смерть.

Непроходимый свет меня услышал.

Попробуй сам его преодолеть.

 

Роме Файзуллину

 

Прошло два дня. Знакомых шепоток

рассеялся – тебя похоронили.

Теперь ты там, где стынет кипяток,

где радуга сливается с полынью.

 

И выпьют, и запомнят, и сомнут,

артелью всей проплачутся до лирик.

Плывёшь себе на лодочке минут.

Что взять с убогих?

Только панегирик.

 

Ни рыжей героини, ни смычка,

ни нотной грамоты, ни Нового, бл.ть, Мира.

Одна река, червонная река,

тебя несёт в прохладную квартиру.

 

Что взять с собою? лезвие, карбид?

окошко в зиму? вымытые слухи?

Прошло два дня. И медленно горит

незавершённый диалог в Фейсбуке.

 

Эволюция

 

Из подушек на пухлых креслах

в изразцовой печи небесной

на овсянке и молоке

я настаивалась, старела,

целовала, лгала, смелела,

переламываясь в руке.

 

Я смотрю на себя – не верю:

что мне делать? какому зверю

уподобиться? где найти –

саламандры, лягушки, змеи –

чьи аллели внутри алеют?

кто с фонариком впереди?

 

С чьим дыханьем чешуекрылым

над смолистой склонюсь могилой

(земляничное слово: лес!)

Плауны привечают гостя,

зеленеют неяркой злостью

и календула, и чабрец.

 

Может, все-таки к моховидным?

После жизни бревна не видно,

а при жизни – туман свинцов.

Но не выбраться. Давит тайна.

И глядит на меня зеркально

человеческое лицо.

 

Мисхор

 

Сойдя в метро как в речь густую

(под сумерки и от грозы),

я вспоминала, как пустует

кувшин у бронзовой Арзы.

 

Кап-кап. Русалочьи привычки.

Кап-кап. Всё мимо-мимо-ми...

Обосновалось племя птичье

и наблюдает за детьми.

 

А детям что? Нагая пристань

жмёт катерки к мучной груди.

И парк таит, и манит жизнью.

Чуть что – и в школу не ходи.

 

Чуть что – подуй, заштопай мячик,

произнеси весь алфавит.

Лишь пустота кувшина плачет,

и девушка над ней стоит.

 

Молочник

 

Был человечком непрочным,

пряником с высохшим дном.

Где же ты, птица-молочник,

скользкий бидон с молоком.

 

Масло, кефир, простокваша

в год девяносто (какой)

мимо балкона пропляшут:

– Дяденька, есть молоко?

 

Улица вырастет. Тонок,

лопнет асфальт пузырьком.

Вырвется птица-бочонок,

и улетит молоко.

 

Детства трава худосочна.

Впрочем, не умер пока,

помни, как птица-молочник

реет среди молока.

 

* * *

 

Короткий обморок сирени

был неглубок, но Мандельштам

вернул кустарник сизой лени,

лиловых сумерек рукам.

 

И обморок остался – щуплый

отросток лета на сносях.

Сирень – была. Хотелось щупать,

разламывать, в рисунок взять.

 

Сирень – была. Сиреневела.

Звала шелковицу в пажи.

Так девочка в наряде смелом

от взрослости своей бежит.

 

Так мальчик, осознав охоту,

грозит рогаткой воронью.

Короткий обморок. Всего-то?

Сирень-сирень-сирень. Июнь.

 

Царапинка

 

Войди в мой дом, в безмысленную речь,

в мой жаркий дом, в холодную водицу.

Я не могу тебя отсечь, сберечь,

я не могу внутри тебя родиться.

 

Я так ушла! (Уснула? Умерла?

Переменилась? Выжила? Возникла?)

что слышу гул приморского села

от каждого прилавка с земляникой.

 

Хотя с чего б!.. Притворствуй, растворись,

зови на вы, как в куртуазном споре.

Я так ушла, что плещется внутри

никем не различаемое море.

 

Царапинка – синяк – надрез – надлом,

ожог – нехватка – страх – любовь к Парижу?

Войди в мой дом, хотя бы через сон,

испуганная родина, войди же.

 

Васильки

 

Приятно знать, что существую я

не только в прилагательных излишних.

Что седины безвременная дрянь

не заменяет радужность афиши.

 

Что голос мой, утешен и спасён

москитной сеткой аглицких колонок,

организует хилый гарнизон

среди чужой поэзии бессонной.

 

Что василькам глаза мои соврут

– хвостом прикроет солнышко-лисица –

что кровь, перегревающая ртуть,

остынет, затвердеет, растворится.

 

Что я сойду, и ты сойдёшь, и мы

блеснём чешуйкой в остовах драконьих.

Приятно знать, что существует Крым.

И тяжело – что там не похоронят.

 

Айва

 

Зрелость с наполнителем «Айва»

медленно вползает на весы.

Август был хитёр и тороват –

лишь цыплят по осени просил:

– Не взрослейте, цыпы, не взросле...

Не взрослеешь – значит, не съедят.

Девушка-сентябрь навеселе

листьями смущает Москвоград.

В 3-Б эсминцы мастерят

из бумаги, лучшей во дворе.

Не считай по осени солдат,

не ищи ошибок в букваре.

Зрелость с наполнителем.

Семья.

Семечки под лавочкой грустят.

Август был решителен, но пьян.

Август был решительней, чем я.

 

* * *

 

Мёртвые растут до самых звёзд.

Медуница, донник – рвы да рвы.

Вот Сергей Иванович, он – прост.

Он всегда хотел быть зерновым.

 

Сложно мыслям в травяной избе.

Рвутся-рвутся, потому растут.

Вот Франциск Филиппович Лаббе.

Он когда-то похоронен тут.

 

Слой за слоем – и числа им несть.

Катит камушек трудяга-муравей.

Мёртвые растут, пока мы здесь.

Не ходи без стука по траве.

 

* * *

 

Метафора как бабочка. Прощёлкал

поймать одну – другие в разнобой.

И остаёшься, осовелый щёголь,

в горелом цирке зрелою совой.

И остаются – глина с Галилеем.

Храни их изумрудная змея

от яблочного цвета.

Я старею.

И ухаю, и тлею, и бледнею,

и ямбам выворачиваю шею,

сединками причёску теребя.

Ну что ж, уходим.

– Бьёт крылом пушистым,

Глядит янтарно, вертит головой

Мучительная молодость. – Простишь им:

и бывшим, и забывшим, и нежившим,

и снегу, и берёзонькам прокисшим,

мою неосторожность быть собой.

 

* * *

 

Танцевали под кассету, пили жарко, жгли сорняк.

Ну и что, что МарьИванна умирала кое-как.

 

Ну и что, что дети в Минске, холмик вырос, дом просел.

Удаются лишь поминки в среднерусской полосе.

 

Озиралась на соседей – завести ли телефон?

А теперь с почётом едет позади больших икон.

 

Через год решится младший, привезёт своих ребят,

что подкрасят, где подбелят, заведут просторный сад.

 

Будут сливы, груши, вишни МарьИванну вспоминать...

Я не думаю. – В деревне очень тихо умирать.

 

* * *

 

Этот воздух смотрит сквозь меня.

Что ему, волшебному, сгодится –

поцелуев терпкая родня

или индевелый угол пиццы?

 

Этот воздух смотрит, холодит,

медленно протискивает в поры

нашу ссору, корочки молитв,

разговоры(...воры-воры-воры).

 

Чувствуешь обкраденность? Прочти.

Муравей в пуховичке багровом,

я дышу не плотью во плоти,

только кириллическим узором.

 

Всё, что ни найду – айда тащить,

рифмовать, припудривать, лукавить.

Этот воздух памятью расшит.

Ты пока не превращайся в память.

 

* * *

 

Пойти б куда-нибудь, продрогнуть!

Купить сардины, сделать борщ.

И рассказать бестелым окнам,

что ты (не ты) и ждёшь (не ждёшь).

 

Не разговариваешь с фото,

не заслоняешь при ходьбе.

Деревья в ледяных колготках

не удивляются тебе.

 

Зима отмыла, отбелила,

умучила, приберегла.

Держи, мол, уголёчек стылый,

пустынны дни-динь-дон-дела.

 

Дрожат под панцирем колени.

Где солнце пёк – сугроб стоит.

Пустынны дни, прозрачны тени,

и тишина в тебе болит.

 

Пейотль

 

Умолкни, созерцатель-интроверт,

прикройся презентацией вчерашней.

Кто свет искал – того на свете нет.

Кто свет искал – тому на свете страшно.

 

У нас что ни иголка, то пейотль.

Кто не талант, тот гения подпасок.

Умолкни, это смерть твоя поёт

из-под чехла словарного запаса.

 

Как медленно/ как быстро/ как легко

зверёныш превратился в зверобоя.

Из-под замка сбежало молоко,

и лишь фотопортреты беспокоят.

 

И раз, и два (и снег, и на мели,

и замело, и вьюга грезит вальсом).

Те, кто искал – те встали и ушли.

А ты остался.