Евгений Витковский

Евгений Витковский

Золотое сечение № 36 (492) от 21 декабря 2019 г.

Всё то, что созревает в нас…

 

Теодор КрамерТеодор Крамер (нем. Theodor Kramer, 1 января 1897, Нидерхоллабрун, Австро-Венгрия – 3 апреля 1958, Вена) — австрийский поэт.

Родился в еврейской семье. Участник Первой мировой войны, был тяжело ранен. Учился в Венском университете, занимался самыми разнообразными делами, пытаясь достойно зарабатывать; сменил множество профессий. После аншлюса скрывался, в 1939 году эмигрировал в Великобританию. В течение нескольких месяцев был интернирован, затем служил библиотекарем в техническом колледже. В 1957 году вернулся на родину и вскоре умер.

Племянница Теодора Крамера – Эдит Крамер (род.1916), австро-американская художница, широко известна благодаря публикациям по арт-терапии.

Балладная лирика Крамера близка к поэтике австрийского экспрессионизма. Широкая известность пришла к поэзии Крамера в 1970-е годы, когда начали печататься его стихи, оставшиеся в архиве. Один из томов его избранных стихотворений (1999) составила Герта Мюллер. Многие его стихотворения исполняются как песни. Общество Теодора Крамера публикует ежегодник материалов о нём и его творчестве. С 2001 году вручается литературная премия Теодора Крамера. Изображён на австрийской почтовой марке 1997 года.

 

Первоисточник: Википедия

 

Переводы Евгения Витковского

 

На маленькой станции

 

Кассира не видать в окошке,

нечасто ходят поезда,

в плюще весь вечер вьются мошки,

и мы не рвёмся никуда:

Прижмись ко мне, мой друг усталый,

устройся возле рюкзака;

чернеют насыпи и шпалы

и провода жужжат слегка.

 

Давай расслабимся немного:

так полагается в пути,

передохнуть велит дорога,

и вновь по жизни побрести.

Перрона слабые подсветки,

во мрак одетый окоём,

росу роняющие ветки.

и женщина со мной вдвоём.

 

И ощущаешь временами

неведомое в море тьмы,

то, что исчезнет вместе с нами,

когда уйдём из жизни мы.

Текут минуты понемногу

средь темноты и тишины,

и скоро к своему порогу

вернуться мы обречены.

 

1931

 

Прощальный танец

 

Уже давно совсем темно

почти что пуст шинок;

клиент почти допил вино,

и вовсе одинок;

пьянчуга улизнуть решит

под шарканье метлы,

когда хозяин поспешит

перевернуть столы.

 

Вспотевшим за день господам

уже не до затей;

никем не снятые мадам

уже не ждут гостей;

и в горле высохшем першит,

и все невеселы,

и грустно, что шинкарь спешит

перевернуть столы.

 

И вот, печальный мой собрат,

я чувствую нутром,

что я сегодня был бы рад

побыть святым Петром.

Я долго угощал бы вас,

и не спешил отнюдь,

боясь, что кто-то даст приказ

столы перевернуть.

 

1945

 

Застольная песня перед уходом

 

Нам по плечу была в пути,

не всякая беда;

легко могли перенести

не все и не всегда.

Налей вина и успокой

тревожные умы;

неполным станет род людской,

когда исчезнем мы.

 

Мы ждали, что настанет час,

и честно крест несли;

казалось нам – в руках у нас

два полюса Земли.

Налей вина и успокой

тревожные умы;

слабее станет род людской,

когда исчезнем мы.

 

Хоть поутру, хоть ввечеру,

для нас погаснет свет

но хоть какой-то, а в миру

мы оставляем след.

Налей вина и успокой

тревожные умы;

освободится род людской,

когда исчезнем мы.

 

1943

 

Горная деревня

 

Стоит среди сланцев и тощих лесов

деревня с далёкой поры;

черствеют на глине побеги овсов,

паршою покрыты бугры.

Тенета в домах от стены до стены

плетёт ядовитый паук,

и женщины местные сами должны

весною распахивать луг.

 

Подуют ветра из небесных пучин,

в природе запахнет зимой;

сезон оттрубивши, десяток мужчин

в деревню вернётся домой.

Стоит на исходе осеннего дня

фигур череда неживых,

и смотрит на то, как темнеет стерня

у грубых камней межевых.

 

Мужчины творят ежегодный обряд,

вернувшись в свой сланцевый край;

порою колеса они мастерят

и чистят навозный сарай.

И долго сидят и молчат мужики,

на плечи набросив рядно,

овсяного пыльного хлеба куски

весь вечер макая в вино.

 

1929

 

На жнивьё

 

Повороти лицо своё,

застынь, и на меня взгляни;

немного колется жнивьё:

чего и ждать бы от стерни.

 

Из почвы с позднею травой

зелёный проступает свет;

улитка тащит домик свой,

и оставляет синий след.

 

Твоё дыханье над жнивьём

всплывает, сладостью томя;

здесь мы с тобой лежим вдвоём

между мгновеньями двумя.

 

Жизнь комарья – недолгий срок,

печален танец на ветру,

и самый слабый ветерок

легко уносит мошкару

 

Стручки роняют семена,

вступил в права осенний час,

и поднимается со дна

все то, что созревает в нас.

 

Тебя за плечи обниму,

впотьмах молчание храня;

здесь даже думать ни к чему

о том, что колется стерня.

 

* * *

 

Где над каналом обрублен откос,

– спельта, полынь и песок –

дёрн обгорелый бугрист и белёс,

пенится мутный поток.

Ветер касается мачт и бортов,

гладит бушприт и корму;

шкипер привычно встаёт на швартов

около входа в корчму.

 

Все здесь привычно – скамейки, столы,

– и недурное винцо –

полные кружки в руках тяжелы,

мир и покой налицо.

Дымом и холодом тянет с реки,

полнится мглой небосклон,

тискают местных девиц моряки,

плачется аккордеон.

 

Пристань насквозь пропитал перегар,

– мачта пронзает зенит –

город к реке протянул тротуар,

к шлюшкам в каморки манит.

Не суетясь, веселится шалман,

сумерки падают ниц;

ветром с канала уносит в туман

насыпь, траву и девиц.

 

1935

 

* * *

 

Неподалёку от крыльца

стояла бузина;

коснуться веток деревца

могли мы из окна.

Страдало деревцо от рук

детей-односельчан:

был так хорош бузинный сук,

чтоб вырезать колчан.

 

Сорвать её коры кусок

хотел из нас любой,

и с рук не отмывался сок

густой и голубой.

Печально лето шло к концу,

вдруг повзрослели мы,

и осознали – деревцу

не выжить до зимы.

 

И отдавалась бузина

гниению во власть,

мы видели – она черна

и норовит упасть.

Без сожаленья ствол больной

срубили в горький час,

и детство вместе с бузиной

окончилось для нас

 

1931

 

Мороз в предгорье

 

Снег на крышах затвердел и высох,

едкий ветер жёсток и жесток;

изморозь лежит на барбарисах,

всюду осень, всюду холодок.

Сыплется с ветвей лишай шершавый,

пылью зависает на ветру,

и кипит испариною ржавой

хвоя в затихающем бору.

 

Насыпи замёрзли и канавки,

в мире что ни день, то холодней,

поселяне чаще ходят в лавки,

свежий снег на трактах ждёт саней.

В погребе работает хозяин,

ковш не выпускает из руки,

кочегар злобищею измаян,

мелкий фермер чинит башмаки.

 

Зимний час пришёл за летним часом;

жизнь вступает в море тишины;

дрожь идёт по кольям и каркасам,

и растут сугробы у стены.

И в шалмане дымный воздух жарок,

и мороз все более суров,

и трепещут, стоя у флюгарок,

петушки замёрзших флюгеров.

 

1933

 

Песнь у фонаря

 

Погасла в переулках

вечерняя заря;

сплюнь косточку от сливы,

приятель боязливый,

дойди до фонаря.

 

Не нужно разговоров,

не надо прятать глаз;

иди сюда, прохожий,

мы видимся, похоже,

с тобой не в первый раз.

 

Идём ко мне, приятель,

дай за руку возьму;

не думай, мой хороший:

ни шиллинги, ни гроши

сегодня ни к чему.

 

Ты лаской этой ночью

не будешь обделён;

твоим теплом согрета,

приму я до рассвета

любое из имён.

 

Здесь лестница крутая;

скажу начистоту:

ты обо мне не думай,

пусть лишь рассвет угрюмый

вернёт нас в нищету.

 

1934

 

Свалка

 

У завода, далеко за домной,

над землёй, сожжённою жарой,

свалка возвышается огромной,

мрачною и ржавою горой.

У подножья груды бестолковой

чёрствые топорщатся бугры,

и скрипит на рельсах кран козловый

доставляя новые дары.

 

И гора всё выше год от года,

всё растёт, окрестности губя,

продвигаясь в сторону восхода.

мергель подминая под себя;

на горчащий ветер невзирая,

никогда не отступая вспять,

ржавчиной равнину попирая,

медленно ползёт за пядью пядь.

 

Оседает холм и шевелится,

но из опоганенной земли

прорастают полба и кислица,

тянутся побеги конопли.

Плесневеет мусорная груда,

лепестки роняет дикий мак,

и густеет травостой, покуда

к праху прах идёт и к шлаку шлак.

 

1934