Евгений
Мякишев

* * *

Ищи себя не там, где свет
Разрушен стенами домов –
Купив замедленный билет,
Езжай в страну лгунов и снов.
И там, купаясь в кущах грёз,
Реальный мир забудь – как сон!
Есть мир смешных беззвучных гроз –
И для тебя безгрешней он
Реальной музыки грозы
И ранней осени основ.
Не плачь! Что толку от слезы?
Езжай во сне в страну лгунов.

Любовь

Зубами длинными сверкая,
Бредёт любовь тропинкой узкой.
Она хромая и слепая –
И потому зовётся русской.

В одной руке сжимая клюку,
В другой – пеньковую удавку,
Босой плюсною давит клюкву,
Цветочки хилые да травку.

И коль повеет русским духом
В глухих чащобах и низинах –
Тотчас она укроет пухом
Ловушки на своих тропинах.

Силки расставит и капканы
И, притворившись безобидной,
Развеет ложные туманы
С кривой улыбкою бесстыдной.

* * *

У девочки тоненькой руки похожи на палочки –
И длинная шея тонка.
И бабушка девочки этой стара и слепа – очки
Её украшают слегка.

А муж её старый от славы родного оружия
Изведал большую беду:
Последнее десятилетье, без ног и без рук живя,
Он что-то бормочет в бреду.

А брат его лысый, обрюзгший безрадостен, тих, не нов;
Он девочку бьёт по руке –
За то, что красивый артист в телевизоре – Тихонов –
Её сострадает тоске...

Когда же «Семнадцать мгновений» жестоко кончаются
И гаснет экран –
У девочки тоненькой нервный припадок случается,
И девочку прячут в чулан.

Отец её – грузчик багровый, и пьяный, и злой, как сыч, –
И мать – продавщица в ларьке,
Ей в школе кричит физкультурный учитель: «Постой, косишь!»
Когда со скакалкой в руке

Она подбегает к окну, что свободно распахнуто –
Навстречу лучам и ветрам...
И тянет её мостовая – прохожие ахнут там,
Когда, вырываясь из рам,

Пропахших безрадостной пылью обсосанных школьных дней,
Раскинувши руки окрест,
Взлетит она, чувствуя кожей предплечий и голеней
Холодные руки небес.

Лопух

Я не стал узловатым и жёстким, не покрылся морщинистым мхом,
Я остался шершавым и плоским – в деревенском саду – лопухом.
Я торчу над землёй одичалой, приподнявшись на пару вершков,
Наслаждаясь природой усталой, шевеля бородой корешков.
Надо мною склонялся ботаник, изучая строенье моё,
Об меня вытирало ботинок городское срамное бабьё,
Несуразный суровый геолог мною сморщенный зад подтирал,
Тёмной ночью на мне комсомолок молодой партработник барал...
Лето минуло, осень полощет пожелтевшее тело моё –
Ей, видать, полоскать меня проще, чем рачительной прачке – бельё;
Мною ползают сонные мухи, белых мух предвещая покров,
Всё ужасней картина разрухи, и закат надо мною багров.
Впереди – не научный гербарий, не зелёное ложе для баб
И не участь подтирки для парий, а постылый промёрзлый ухаб...
Только б корни мои, корешочки, кореша, корефаны мои
В земляном неглубоком мешочке превозмочь бы морозы смогли –
Я бы ласковым вновь и широким по весне улыбался лицом
И не стал узловатым, жестоким стариком, а остался юнцом
И торчал над землёй плодоносной на не то что вершок – на аршин! –
Возвышая свой стебель бескостный выше косных навозных вершин,
Чтоб опять деревенские девки крутобёдрой сбежались гурьбой, –
И тогда бы я смог – не за деньги – насладиться их тел голытьбой.
Замечая в изломах событий – и физических сил круговерть,
И магнитные токи соитий, и земли ощутимую твердь,
И чарующий дым пепелища, и проворные струи воды...
Сыщет разум достойную пищу до последней упавшей звезды!

* * *

Я сижу в электрической штуке,
На колёсиках едет она,
Издавая протяжные звуки,
Как любовная, на фиг, струна.

Рядом людики в шапках из плюша
Потребляют какую-то дрянь,
С костылями идёт побируша –
Колченогая наглая пьянь.

Под ногами лежат нечистоты,
За окошком – помои и грязь;
Промелькнула, снимая колготы,
Под кустами какая-то мразь.

Запах гадкий, отвратный, тлетворный;
Свет мучительный, гадостный, злой,
Как в общественной склизкой уборной...
Эх, ударюсь я, на фиг, в запой!

Письмо

Е. Ворсулевой

Дорогая Лена, догорает лето –
Осень тихой сапой бродит по округе;
Зыбкие туманы – верная примета
И дождей сентябрьских, и февральской вьюги.

На горе в избушке я сижу на лавке –
Предо мною книжка и баклажка чая.
Я живу, как Пушкин в Болдинской отставке, –
Стихики слагаю, по тебе скучая.

Поутру – проснувшись – выбегаю в поле
Босиком по травке к роднику – умыться,
А не так, как раньше шастал с перепоя
С рожей посиневшей, чтоб опохмелиться!

Днём иду за хлебом в лавку на перроне –
Слушаю занятный телефонный зуммер,
Вечером доступны рифмы и перо мне,
Ночью – сон покойный, сплю – как будто умер.

Приезжай в субботу – привези в подарок
Солнечных улыбок, удивлённых взоров!
Вечером туманным августа огарок
Озарит перины ближних косогоров.

* * *

В. Шубинскому

Ни криволинейный, расчерченный мрак,
Ни сонный, осенний мороз,
Ни полной луны постоянный маяк
Нас не поведут под откос;
Казённых домов на пути короба
Не скроют в ловушках навек –
Петляет окольная наша тропа,
Чащобы готовят ночлег;
Под сиплое уханье духов лесных,
Сквозь шелест болотных осок,
Из угольных ям, из завалов ночных
Едва различим голосок
Невинной, но вечно виновной земли,
Манящей своих должников
Вернуть ей котомки её и кули
Мельчайших зыбучих комков,
Заёмных песчинок звенящую персть.
Но нам в назидание дан
В блужданьях кривых указующий перст
К незримым в потёмках садам.

* * *

Бутоны распускались в тихой комнате,
А мы спешили прочь... Точнее – в сторону,
Мы жизнь свою уже успели скомкати:
Шли слушать соловья – попали к ворону,
Хотели свет увидеть – не увидели,
Хотели дом построить – не сподобились.
Теперь спешим, но нас не ждут родители,
А что нас ждёт – к тому не подготовились.

* * *

По телефонным проводам
Я путешествовал к тебе,
Был одновременно я там,
Где ты, и там, где я. Теперь,
Когда прервался разговор –
Я здесь остался, а ты – там.
Какой мучительный простор!
Но друг за другом по пятам
Мы путешествуем тайком,
Подстерегая в тишине
Воспоминанием, звонком,
Скользнувшей тенью на стене,
Неясным сном – улыбка, жест, –
И замыкается простор.
И день, как кровельная жесть,
Блестит, притягивая взор
Игрой обманчивых пустот.
И тени зыбкие легки,
И память ложная плетёт
Косые сети и венки.
И мне неведомо, зачем
Обман столь сладок и жесток –
Мир ощутим и вместе с тем
Недосягаемо высок.

* * *

Давно сижу – гляжу вперёд, заглядывая вглубь.
Во мне – холодных рыб косяк и птица хохотун,
коварный лис, премудрый бер, воды ребристой сруб,
сырой земли покатый склон и воздуха шатун.
Вокруг меня струится свет, я – ветвь в его лесу,
Огонь, блуждающий в ночи, – мой наречённый брат…
И если – часом – я умру, качаясь на весу,
То кто тебе расскажет суть в преддверье райских врат?

* * *

Алкоголический психоз и несуразный детский бред,
Любви язвительный мороз – спасут меня на склоне лет
От суеты и пустоты, от тщетных поисков огня,
От ложной, жалкой красоты спасут безумного меня.

Я – тайга!

Я – тайга! Не руби во мне просек, не бей мою дичь.
Не смеши моих леших трескучим костром на опушке.
Пусть, как ведьмы, поют из зыбучей трясины лягушки –
Попытайся их песнь земноводную всуе постичь!
Не разбрасывай сеть для поимки пернатых созданий,
Ибо грешные души умерших вселяются в них,
А деревья смолой истекают от гулких рыданий,
Недоступных для слуха живых лесорубов своих.
Я – тайга! Не ищи во мне торные тропы к туманным,
Заколдованным кладам, к серебряным россыпям тьмы,
Ибо каждый твой шаг – меж коряг – будет шатким, обманным,
Где тебя на кругах обведёт проводник кутерьмы.
Я и сам заблудился в себе, закатившись под стланик,
Опоённый до одури волглой, глухой тишиной.
Ты меня не ищи, зачарованный вечностью странник,
Ибо ты – это я за широкой древесной спиной!

* * *

С. Д.-Д.

Не серчай, если я невзначай позвоню
С наступлением времени таянья льдин.
Я был сброшен в любовь, как с моста в полынью
Убиенный Юсуповым поц Rasputin.
Под гнетущей попоной безлунных ночей
Я, скукожившись, вжался в себя, как холуй,
Хоть имел дубликаты небесных ключей
И готов был отдать их за твой поцелуй.

* * *

Е. Ворсулевой

когда приближается вечер туманный –
иду по траве осторожной походкой
слегка вспоминая твой облик обманный
подобный Джоконде с улыбкой некроткой
на дальних холмах копошатся людишки
кто ловит букашку кто сеет картошку
трава мне щекочет босые лодыжки
и ревность eboshit меня понарошку
ревную тебя к деревенским строеньям
к малиннику вишням смородине сливам
к невидимым клубням целебным кореньям
к тропинкам лесным и маслятам сопливым
и если случайно прихватит непруха
меня на пути в травянистые дали
с наивной улыбкой от уха до уха
в юдоли земной я зарою печали

Caprice

В Петербурге рождённым естественна тяжесть сорочки…
Галина Илюхина

В Петербурге рождённому свойственна свежесть сорочки
Из матерой материи – тёртой трухи неживой;
На болотистой почве торчит, уцепившись за кочки,
Очарованный город, склонивший главу над Невой.

Неспроста, засмотревшись с моста на простудные воды,
Я внезапно увижу, как кружит над зеркалом бриз,
Разрывая в кривой амальгаме свинцовые своды
Петербургского нёба – чухонский природный каприз.

Я увижу круги на воде от упавшего с моста,
Оскверненного северным взором прожжённого дня…
На другом берегу покачнётся Васильевский остров,
И тягучая тина течения слижет меня.

Пребудет

Л. Ворсулевой

Влезу в воду – заводнюсь.
Заводной сегодня день.
Я не сплю, я длюсь и снюсь
Всем. Всему вокруг. Воздень
Крылья – ангел мой земной –
Лени лань, юдоли лунь,
День возьми в ладонь со мной,
Целокупный день-июнь.
Ты сон мой, и я с тобой.
Кем ни слыл бы, с кем ни стыл –
Ты со мной – Мой Б-г, бог мой,
Мы – любовь. Доколе сил…

* * *

Приоткрыла правда дикая
Дыры глаз из темноты,
Искривила рыло, гикая:
«Ты! Во всём виновен ты!»
И ни крестное знамение,
Ни волшба, ни образа
Не обманут это зрение,
Эти белые глаза.

* * *

Мы знакомы с тобой много дней, но немного часов –
Ты похожа на сон – сон, в котором пылает пожар;
Ты похожа на дом – дом, который закрыт на засов,
И на суку, чей вид, несмотря на всю прелесть, поджар.
Осторожной рукой я беру тебя нежно за грудь,
Я пытаюсь познать твою суть, твою сущность – тебя.
И я вижу, что ты тяжела и опасна, как ртуть,
Что ты катишься вниз, свою жизнь безвозвратно губя.
Нам осталось всего ничего в петербургской зиме,
В тёмном мареве, где гололедица цепко царит –
Я пока ещё жив и ещё пока в здравом уме,
Только мордой лица – словно хрен волоcатый – небрит.
Посмотри же внимательно вглубь занесённых дворов,
Чтоб увидеть следы на снегу, уводящие нас,
Шаг за шагом в пространство иных занесённых миров,
Где мираж нашей жизни погаснет… точнее – погас.