Евгений
Мякишев

Мякишев: «Это – я»
(автобиография)

Не будь я Женей Мякишевым – восхищался бы творческими изысканиями этого чу́дного и чудно́го автора ночью и днём, но – увы-ура – я он и есть.

Родился в клинике Отто – а это даже не сердце Петербурга, а его матка, поэтому – и по совокупности семейных и погодных обстоятельств – я буду скромен. И – краток.

Стихи мои хороши! Сам я – тоже – парниша хоть куда. Могу и в Нью-Йорк лыжи двинуть – стихиков почитать, Юз Алешковский давеча приглашал на университетскую гастроль; могу и в университетской Казани порадоваться красотам, не в облом – и в заснеженной внутренней России слепить снежную бабу на радость шерстяной детворе!

И под пение стихов спалить чучело Масленицы. Что мы как-то почти и проделали с писателем-путешественником Андреем Полонским – в городе Кашине.

Книжек у меня вышла дюжина. Приглядимся – ба! – самая что ни на есть – чёртова, а если всех соавторов – достойнейших и нежнейших – перечесть, то и пальцев на руке пионерского звена не хватит. Я имею в виду – конечно же – северных пионеров из горячо любимого (в отрочестве) Джека Лондона.

Любимыми моими произведениями были и остаются сказки. В любом виде. Будь то магические романы Достоевского, петербургский нуар Гоголя или запредельной красоты стихи Мандельштама и страшные песни любви Марины Ивановны.

А вот Андерсена с детства боюсь.

Страшен он. Детям – конечно же – диковатые его истории противопоказаны.

Люблю Солнце. Море. И – маму.

Как-то так.

Ну, и лес – разумеется.

Эмиль Сокольский
(1964-2022)

В зазеркалье и обратно

Поэзия Евгения Мякишева своеобычна, нужны ли какие-то параллели? В связи с ним вспоминают: обэриуты, Барков, – ну и что? Возможно, и дали они толчок, но развивался-то Мякишев своим путём, создавал собственные миры, населяя их «диковатыми персонажами», как выразился петербуржец Валерий Шубинский (сам создатель сюрреалистично-фантастических миров). «В стекляннотощей электричке / Толпа на жёрдочках сидела…», «На юг летела стая петухов, / Горланя бледнолицые закаты, / А рядом с нею стадо пастухов / Летело, оседлав кокарду хаты», «И пусть древесный человек / Похож на медленный поклон…», «У девочки тоненькой ножки похожи на палочки – / И длинная шея тонка», – эти странноватые картины демонстративно отменяют «здравый смысл» и логику, перенося в область поэтической мысли, п о э т и ч е с к о й  логики, поэтической мифологии, где возможны самые невероятные события. Мякишев поступает радикально: переворачивает реальность с ног на голову, доводит её до гротеска. В такой реальности ему уютно, легко. Вызывающе дерзко и весело вкрапливая в стих неожиданные архаизмы, он уходит в дразнящие воображение призрачные сферы и тогда, когда, казалось бы, искренняя, идущая от высокоромантично настроенной души пейзажная зарисовка ничего подобного не предвещает. «Ступенчатый воздух Невы, голубое дыхание Невки, / Фонтанки растерянный взгляд…», и вдруг – в Фонтанке «плещутся девки», и «весёлые крики струятся», и на всё это смотрит из-под век «гранитный гомункулус» (Петербург)… «Чёрный дом, окруженный каналом с неживою, стоячей водой, / Сплошь укрытой цветным одеялом из гниющих растений…» – и там, в этом мрачном доме – зазеркалье, где по «тайным местам», «сквозь гирлянды сырой паутины, по гниющим зыбучим коврам, / мимо патины идолов, глины истуканов» водит рассказчика дева с мертвенно-бледным лицом и бескровными устами…

Что там обэриуты. Мякишеву можно «навесить» и символистов, и Клюева (с Клычковым в придачу), и классиков ХIХ столетия, и… да хоть Горбовского с Рейном (последние близки поэту по «открытости», ясности высказывания, в отличие от утаивающих явные смыслы Елены Шварц, Александра Миронова, Олега Юрьева…). Можно поставить рядом с ним и «сказочного» Дмитрия Григорьева. Но зачем? Мякишева отличают свобода и безоглядная независимость от кого бы то ни было. «Влияния»? Хочется сказать иначе: «воздух поэзии», которым напитан Мякишев; в этом воздухе я улавливаю даже порой и дурманящие токи стиха Леонида Аронзона. Вообще, Евгений Мякишев – это гремучая смесь: в нём уживаются и «холодных рыб косяк и птица хохотун», и «коварный лис, премудрый бер, воды ребристой сруб, сырой земли покатый склон и воздуха шатун». Я цитирую стихотворение, в котором мифотворчество достигает размаха торжественной метафоры прямо-таки вселенского поэтического дара: «Вокруг меня струится свет – я ветвь в его лесу, / Огонь, блуждающий в ночи – мой наречённый брат». Кто ещё с такой непринуждённой шутливостью и лексической раскованностью может поведать нам, например, о том, куда подевалось лето: оно «дождливой осенней порою / Ушло на бульвар и живёт там, как шлюха», или как приходит зима: «дева нагая», она с колотуном из морёного дуба и полной сумкой снега, в которой «зевает колдун», продвигается вдоль российских полей… В общем, главное у Мякишева – вольное течение поэтической речи, неутомимо метафоричной и образной; поэт постоянно напоминает нам, сколь богат русский язык, и что есть в нём слова, большинством из нас позабытые, а может, большинству и неизвестные. Размер строго отрегулирован, стих петербургски опрятен, чувство ритма и стиля безупречно (что, кстати, сближает поэта с Геннадием Григорьевым, сугубым традиционалистом). Пейзажи Мякишева (которые я поторопился легковесно назвать зарисовками) переданы первобытно-остро и свежо, они почти физически ощутимы:

При таком безудержном потоке образности – грубоватой, на грани бесстыдства – полшага к цинизму, к ненормативной лексике. И эти полшага совершаются. Мат в стихах Мякишева стремителен, остр, смачен, иногда – чрезмерен, однако он выполняет чисто «украшательскую» функцию, делает слог затейливым, не коробит – смешит, поскольку поставлен в нужное время в нужное место, фонетически насыщая строку. Иногда – и накаляет стихотворение. Это, с позволения сказать, народность, образ русской распоясанности, невинное озорство, столь органичное в частушках (а без солёного словца, простите, настоящих частушек не бывает). «Традиция массовой барковианы», как сказал о стихах поэта известный фольклорист Плуцер-Сарно? Да уж ладно: у нас все население России наследует традиции массовой барковианы. И о цинизме нельзя говорить всерьёз: конечно же, он напускной, поскольку обряжен в юмористическую одежду; сказать проще, цинизм поэта – шутка, литературный приём. Иронии здесь не найти (кроме, конечно, самоиронии, – но то уж «другая» ирония) – вот, кстати, верный признак внутренней свободы поэта. Мат в его стихах – «мета их подлинности», – заметил Топоров, – правда, оговорившись: «Или ее имитации?» Что имел в виду всезнающий критик под подлинностью? Исповедальную искренность, честность высказывания, поэзию высокого качества? Не пояснил…

Бесшабашный, энергичный стих Мякишева подчеркнуто театрализован, с ним здоровый, сильный человек чувствует себя на одной волне. Пожалуй, Мякишева нужно рекомендовать людям слабовольным и даже физически нездоровым для поднятия духа, ибо в природе такой поэзии – принципиальный отказ от хандры, от депрессии, от изнурительных самокопаний, от послушного погружения в тоску. «Узнаю тебя жизнь, принимаю!..» – так, совсем по-мякишевски, восклицал «трагический тенор эпохи».

Жить именно с таким настроем, а не «как придётся», поскольку тому, кто видит, кто хочет видеть – «…в назидание дан / В блужданьях кривых указующий перст / К незримым в потемках садам»!

Вот какие, оказывается, дела: юмор юмором, но обаяние Мякишева в том, что на самом-то деле он говорит о вещах серьезных, его стихи бывают очень грустными, и за певуче-посмеивающимся тоном проглядывается душевная боль. Взять хотя бы стихотворение-заклинание из цикла «Морская»:

Для меня Мякишев – прежде всего лирик, человек-любящий. Вот уж где он проявляет себя как сильная личность! Не ставит на первое место свое «я», не оберегает свое самолюбие, не играет роль покорителя женщин, не изображает свою власть над ними – и над своими собственными чувствами (не в упрек высоко ценимому мною Виктору Сосноре и менее ценимому Юрию Кузнецову); Мякишеву потребно в любви не брать, но отдавать, хранить, беречь; пожалуй, он даже доверчив и беззащитен в своей любви – без опасливого дистанцирующего «а вдруг?» Так и рождаются светлые, добрые, трогательные строки:

Павел Крусанов назвал Мякишева «украшением Петербурга и России в целом». В этой мысли важно было не упустить «Петербурга». Мякишев – очень петербургский поэт. «Петербургские» стихи иногородних – как правило, всего лишь «воспоминания о Петербурге» – совсем не передают, или передают поверхностно, питерскую атмосферу: звук не тот! (Более того, такие стихи я считаю спекуляцией на имени Петербург, хоть и сознаю, что неправ.) Евгений Мякишев любит сетовать на мрачность города (традиция, которая тянется от классической русской литературы до упомянутых выше Аронзона и Геннадия Григорьева), называет его, вслед за Мандельштамом, «гробом» и приглушенно проговаривает-пропевает, сдерживая тон, скупясь на светлые, яркие краски (северу, впрочем, и не свойственные): «На болотистой почве торчит, уцепившись за кочки, / Очарованный город, склонивший главу над Невой», «В этом городе-призраке признак / Жизни праведной – бледность лица», «Легко ль сойти со дна двора-болотца, / Теряясь в переулках, где – ни зги», «В Петербурге не воздух, а вздохи лежащих в земле, / А земля здесь – трясине и тине родная сестра»…

В 2004 году в предисловии к сборнику стихов «Коллекционер» Михаил Болдуман писал: «Капканы Мякишева расставлены во всех проходных и колодезных дворах Петербурга, его ловчие сети накинуты на стеллажи библиотек, его подслушивающие устройства фильтруют уличный базар». Последовавшие за «Коллекционером» книги показали: капканы, сети и прочие устройства работают бесперебойно. Фильтры, в целом, тоже. Улов, в эстетически преображенном виде, смешит, волнует, будоражит, шокирует. И не насыщает… То есть больше читаешь – больше хочется.

Понятное дело: разве хорошего бывает достаточно?

Литературный журнал «Зинзивер»,
№ 4 (24), 2011