Евгений Минин

Евгений Минин

Четвёртое измерение № 7 (319) от 1 марта 2015 г.

Подборка: Я в душу заглянул

Эльгрегор

 

Возле дома растёт родное дерево – пальма.

Что стерильно кругом – не скажу, но всегда юдофильно.

Чужая страна была – а теперича матерь альма,

А та, откуда – сюда, иногда лишь в кадриках фильма.

Вот смотрю по ТВ – когда горько, когда прикольно,

Ностальгия ко мне не приходит, не мучает шельма.

Ни Нью-Йорка не надо мне, ни тем паче Стокгольма,

Только память мерцает огнями святого Эльма.

 

* * *

 

Если б ведала только, как холодно мне без тебя.

Даже северный ветер не кажется злым и суровым,

Незаметною осенью, первым листком сентября

Начался листопад жёлтым, серым и ярко-багровым.

Оглянись на меня, это я поднимаю листок –

Черновик этой осени, словно пустую страницу.

И увидишь во мне неуклюжую чёрную птицу –

Занесённую стаей на Ближний, но дальний восток.

 

Тот город…

 

В тот город, где я родился, не выпадет больше случай

Приехать в плацкартном вагоне и выйти на старый вокзал.

А память исколет сердце лапой еловой колючей

За то, что кому-то когда-то три слова недосказал.

 

Заправлена печь дровами, фырчит чугунок с бульоном,

А за окном в скворечне птенцов бесконечный грай.

И бабушка с дедом живы, и сахар ещё по талонам.

И так безмятежно в тетрадке рифмуются рай и сарай.

 

* * *

 

сводим концы с концами

сводим друг с другом счёты

пьём коньяк с леденцами в сердце черно и глухо

словно торт юбилея премии делим почёты

пролито сколько елея а на душе сухо

нету подсказок readme света пьяна арена

жизнь прогорает в гаме пальцы ломают перстни

и в бесконечном  ритме волком поёт сирена

и у нас под ногами торф выгорает в бездне

 

Знаки препинания жизни

 

Этот – жил? –

                    знак вопросительный.

А этот – жил! –

                    знак восклицательный.

А этот – просто жил –

                    а был человек замечательный...

 

У врача

 

Что наше сердце, друг – беспомощная мышца,

Сам чёрт не разберёт, как лечится она.

Не разорвать ей круг, чем издавна томишься,

И не нащупать брод там, где не видно дна…

Приподнимает жизнь таинственный свой полог,

Сердечко-то она вручила напрокат.

И смотрит на меня печально кардиолог,

А я гляжу в окно, где плавится закат.

 

* * *

 

Всё живу –

          и трачу,

                    трачу,

                              трачу…

Не коплю на день последний свой.

Даже не надеясь на удачу,

знаю –  всё окупится с лихвой.

Где ни спишь –

                    в постели,

                              на скамейке,

как живёшь – достойно ли,

                                        греша,

если в жизнь не вложишь ни копейки,

то она не стоит ни гроша!

 

Вожди

 

Все вожди – подлецы,

                              все – дерьмо.

Руки тянут за властью и славой

В роковое тиранье ярмо,

И дорогой ведут нас кровавой.

Если пикнешь, то сразу – под дых,

Тот, кто против – подлец и мятежник.

И хрустят под ногами у них

Наши судьбы, как зимний валежник.

 

Варяг

 

Не езди в автобусе, мне говорят,

А я на советы плюю.

«Врагу не сдается наш гордый Варяг…»

На заднем сиденье пою.

Мотив выбирать не прикажешь устам,

Сто раз повторяю подряд:

«Наверх вы, товарищи, все по местам...»,

Мол, вот он, последний парад.

Не думал, клянусь вам, что будет теперь

Так моден о крейсере хит.

Смотрю на входящих в автобуса дверь,

И чудится в каждом шахид.

 

Цена

 

В мире много вещей не имеют цены,

От громадных строений

                              до хрупких идей.

Нет цены у Великой китайской стены,

Нет цены и у дружбы великих людей.

А с другой стороны – на глазах пелена,

Одного не понять уголками души:

Какова у работы любимой цена,

Если платят за эту работу гроши?

 

Конец февраля

 

Конец февраля.

На прилавках клубника,

Да как не попробовать сладких щедрот.

Мне сок «ассорти» наливают: «Хлебни-ка!»

Нектар, да и только, но градус не тот!

Я щурюсь от счастья,

                              весны

                                        и азарта,

Как спринтер, который выходит на старт.

Мне много не надо – дожить бы до завтра,

В котором февраль превращается в март.

 

Пташка

             

Поэт не должен говорить на «ты»   

Ни с ласточкой, ни с камнем, ни с судьбою.

                                                                   Тамара Габбе

 

Дни стали светлей и длиннее,

деревья цветут не спеша.

Вот пташка на ветке,

                              под нею

сижу я, неслышно дыша.

Расплакалась звонко пичуга,

прощаясь с ушедшей зимой

её приютившего юга,

но время – на север, домой.

И в дивных сиреневых звуках,

в которых и горечь, и боль,

о прошлых потерях-разлуках

грустит бесконечный бемоль.

И каждое треньканье в душу,

как тонкой иглы остриё...

И кто я такой, чтобы слушать

печальные тайны её.

 

Вечер в Иерусалиме

 

Обычный вечер в Иерусалиме.

Заката бесподобна перспектива.

И, отшумев проблемами своими,

Темнеет белокожий день лениво.

Затягиваю шторою оконце,

Ложусь в постель – ночной предаться лени.

А там за горизонт садится солнце,

Садится солнце Богу на колени…

 

* * *

 

Не устраиваю торг:

Что прошло – прошло и баста.

И не взять взаймы чуток –

Смерть сурова и зубаста.

Но сгораю от стыда –

Что советовать потомку,

Если в жизни не всегда

Успевал стелить соломку.

 

Я в душу заглянул…

 

Я в душу заглянул –

Чего там только нет:

От пианино стул,

Коллекция монет,

Домашнее зверьё,

Я – лет пяти-шести,

Такое все старьё,

А глаз не отвести…

 

Когда не хватит сердцу букв...


Когда не хватит сердцу букв,
шепча слова ли,

                    стих кроя ли,

и пальцев трепетный бамбук
бездумно ринется к роялю,
и хлынет звуков круговерть,
и снова лад в душевном гаме.
Лишь только музыке пропеть
то, что не выразить словами.

 

Дуэт

 

Этой музыке тысячи лет,

Бесконечной,

                    волшебной

                              и зыбкой.

Мы играем всё тот же дуэт,

Ты, конечно же,  первая скрипка!

Не у рампы, где плещут огни,

И не в платье, слепящем атласом,

А в квартире, где вечно в тени,

Я всё время ворчу контрабасом.

 

Он был поэт…

 

Он был поэт,

                    писал по мере сил.

Реальность – очень горькое лекарство:

Пришла любовь, он отдал ей полцарства,

Трёх сыновей за это получил.

Растить детей – вот радости предел,

Растить детей – нелёгкая наука.

А для него была такая мука –

Поэзия осталась не у дел.

Поэтом меньше – это ли беда!

Поэтом меньше – это ли потеря?

Но ни одна из тысяч бухгалтерий

Урон не подсчитает никогда.

 

Я тебя завоюю…

 

Я тебя завоюю.

Готов арсенал

Для внезапной атаки десанта.

Я под вечер сонеты Шекспира читал

И горящие строки из Данта.

Напоследок присяду

                    и залпом – сто грамм,

Так заведено перед атакой.

И – вперёд!

За любовь!

За прекраснейших дам!

С белым флагом под мышкой.

На всякий...

 

Жасмин

                

Ах, как пахнет жасмин в середине марта,

Растворяя в себе голубой озон,

Ах, жасмин, – ты весны козырная карта,

Открываешь любви прерванный сезон.

Снова тянет силком к женской половине,

Сколько мыслей дурных голову мутят,

Ах,  какой у любви аромат жасминий,

Сам не знаю, чего только раз женат!

 

Остроумие

 

Конечно, остроумие – талант,

Которым нужно пользоваться гибко,

Не уколоть, как шпагой дуэлянт,

А просто осветить лицо улыбкой.

Мы всех не помним, павших от острот,

Хранит секрет история немая…

 

А всё же по таланту выше тот,

Кто хохотать умеет,

                              понимая...

 

Боль

 

Она не весит ни карата,

её не снимет акамол.

Она –

          предательство,

                              утрата,

невидимой иглы укол.

Нас многому не учат в школе,

но объясняет бытиё,

что есть такая степень боли,

когда не чувствуешь её.

 

Шахматист

 

Конец.

Дела обычные – инфаркт.

Он отдал жизнь дебютам да гамбитам,

Вверх не взлетел, и быть ему забытым,

В семействе шахматистов – это факт.

И всё-таки на шахматном пиру

Его помянут – только по-другому,

Назавтра, за неявку на игру,

Судья поставит нолик –

                              как живому!

 

Доброта

 

Подобрали собаку на улице,

                              а кота принесли с помойки,

Мы сделали им прививки,

                              и кормим неплохо, кстати.

А по ночам эта парочка

                              дрыхнет на нашей койке,

А мы с женою на коврике,

                              который возле кровати.

 

Non c'e pace tra gli ulivi

 

Сижу под густой и зелёной оливой,

Не ждите, товарищи, рифму «счастливый»,

Нет счастья пока что от этих олив

Для тех, кто воинственен и тороплив.

Оливки не ем в маринованном виде,

Хотя на оливу совсем не в обиде,

И воет над нею в полёте фугас,

Поскольку нет мира давненько у нас.

Сижу под густой и зелёной оливой,

Жду рифму, товарищи…

Я – терпеливый…

 

Поэт next

 

В эти дни, в минуты эти,

средь людских несметных орд,

он живёт на белом свете

человетер-пчеловорд.
Ни кредитки, ни визитки,
ковшик на электроплитке,

ковшик там, где Млечный путь.

И висит на интернитке
вся его земная суть…

 

Что там во Франции!

 

Чадит над планетой от озера Чад
до парка, где спят вигеландовы грации.

Везде льётся кровь, а газеты кричат:
А что там во Франции!

А что там во Франции?

Там лопнул нарыв, расползается гной,
и нынче не видно опасней субстанции…
Не поздно ль газеты исходят слюной:
Два дня – и забудут

Про что там во Франции…

 

Говорильня

 

Толстяки говорят о модных диетах.

Курильщики говорят о вреде курения.
Пьяницы говорят о вреде алкоголя.
Воры говорят о борьбе с коррупцией.

Генералы говорят о мире, готовясь к войне.

Убийцы говорят о негуманном отношении к ним,
Политики говорят, что думают о народе, набивая свой карман,
Врачи говорят о побочных действиях таблеток,
которые сами прописывают,
И лишь в доме повешенного не говорят о верёвке…