Эмилия Песочина

Эмилия Песочина

Четвёртое измерение № 25 (481) от 1 сентября 2019 г.

Подборка: Пляски света, или Осень в космосе

Послесловие 

 

Громыхало, потом передумало... 

Поначалу отчаянно дуло, но 

Постепенно  утихло и это... 

Август пах свежескошенной сыростью, 

Вырезая листву из папируса, 

В свитки медленно скручивал лето. 

 

Рисовал колонковою кисточкой 

Птиц и, глядя сквозь сизой тоски очки, 

Превращал изумруды в  шпинéли. 

Большеглазые алые далии 

Оправлял в  акварельные дали и 

Делал небо как можно синéе. 

 

Разномастные смутные помыслы, 

Словно псы неразгаданной помеси, 

Пробегали рысцой мускулистой, 

И, гонимое солнечным голодом, 

Первобытное ярое пóлымя 

Племя лип добывало из листьев. 

 

… Снова жахнуло! Всё ж таки хлынуло! 

Со взбешённого  неба полынного 

Дождь  бежал, укрываясь от молний... 

 

Август шёл к своему окончанию, 

Вычисляя константы молчания 

По законам осенних гармоний. 

 

В час ночной... 

 

В час ночной по  крышам ходит  нечто... 

Может, дождь, а, может быть, печаль... 

Если лапы жизни сбросить с плеч, то 

На дорогах встречных-поперечных 

Станет пусто, холодно плечам. 

 

За плечами спят мечты и плачи 

В незабытой детской темноте. 

В переливах речки мяч маячит, 

И глаза распахнутые прячет 

Чаморошной чёлки полутень... 

 

Мне себя,  давнишнюю,  не жалко 

(Разве что по-родственному — чуть)... 

Вроде как столкнулся старый сталкер 

С плюшевой игрушкою на свалке 

И небрежно выдохнул: «Ах, чушь...» 

 

Иногда дурёхе той сигналю, 

Мол, на выход, вещи не забудь! 

Та и тащится за мной, иная — 

Юная,  наивная, смешная — 

Знала бы, какой нам выпал путь... 

 

Я и не пытаюсь оправдаться 

Перед ней  или её винить... 

Неудачный кувырок брейк-данса... 

Мимопопаданье стрелки дартса... 

Треснувший от возраста винил... 

 

Дождь висит ли, память ли витает 

Над пустыми душами садов... 

Что тут скажешь... Я давно не та и 

Без раздумий отпускаю стаи 

Несусветно светлых птичьих снов... 

 

А по крыше ходит, ходит, ходит 

Жизнь, как дождь... Не спится мне и ей. 

То ль подвижка звёзд на  небосводе, 

То ль ошибка считки в генном коде — 

Но как странно всё в судьбе моей!.. 

 

Вот и тихо... Ни шу-шу... Ни капли... 

Улеглась и жизнь, в конце концов... 

Тени лет ли,  прикасанья лап ли... 

Плечи дрогнули и вновь ослабли... 

Нет  дождя — но мокрое лицо... 

 

Снег-зверь 

 

Косматый талый снег-зверь 

На берегу реки-мглы 

Под колпаком ночных сфер 

И под приглядом туч-глыб... 

 

А зверя завтра убьют 

Горячей синевой дня. 

Но спит пока дитя вьюг, 

Тревожно жизнь во сне для. 

 

Побег зари в звезду врос 

И тёмный проломил свод. 

И полон снежный глаз слёз, 

И больно бьётся ток вод. 

 

В пустого неба сегмент 

Кусок луны спиной вмёрз. 

Необратимо тускл мех, 

И зверь уже почти мёртв. 

 

Ударил острый луч в лёд. 

Короткий вздох ушёл вверх. 

Лишённый неба сбит влёт. 

Вознесший душу взят в свет. 

 

Безмолвное 

 

Во мне такая тишина, 

Что никакой январь не громок — 

Со льдистой поступью потёмок 

И криком ветра у окна. 

 

Ни парка ураганный крах, 

Ни скрип печали деревянный 

Не вхожи в кубик мой стеклянный, 

Затерянный в немых мирах. 

 

Но серебристая пора - 

Нужда ли ей до речи плеска, 

Когда в алмазных перелесках 

Луною начата игра?.. 

 

И ток блаженства переменный 

Переливается сквозь грань 

Прозрачной призмы, где гортань 

Атавистична и смиренна, 

И не шевéлится под нёбом 

Смущённый отдыхом язык. 

 

А небо цвета электрик 

Шлет волны снежного озноба, 

И в напряжении поля 

Ждут из мерцающей пустыни 

Молниеносной синей стыни, 

Чей острый и смертельный взгляд 

Так притягательно невинен 

И так готов испепелять... 

 

Искрится ярче хрусталя 

Моя хрупчайшая твердыня... 

Созвучья лунные на гранях 

И тонких рёбрах бытия 

Соломкой ломкою стоят... 

 

Ах, если б только знать заране, 

В какую сторону земли, 

От неба вряд ли отличимой 

Ночами зимними глухими, 

Свет преломлённый постелить... 

 

Но все кристаллы  тишины 

Давно позвёздно сочтены... 

 

Последний поезд 

 

А время всё летит — не  в нашу пользу — 

Как позабывший торможенье поезд, 

И впереди не рельсы, а стена. 

Она пока ещё нам не видна. 

Но ей черёд настанет появиться, 

И  нет возможности остановиться. 

Наоборот, усилился разгон, 

И дребезжит разболтанный вагон, 

От веку не видавший капремонта. 

 

Наш паровоз растерянную морду 

Воротит от печальных перспектив. 

Насвистывает простенький мотив 

Своей трубой, как будто всё нормально. 

А крановщик из неба «вира», «майна» 

Командует, вися над тупиком, 

И ждёт, когда же поезд прямиком 

Полезет на стену — куда деваться! 

 

Под звуки нестареющего вальса 

Кружится вороньё над пунктом А. 

Уже давно написаны тома 

О странностях пике горизонтальных... 

Но вечности стареющие тайны 

Запрещено простейшим  выдавать. 

 

На тёмных стропах дождевых слова 

Качаются высóко — не достанешь — 

На ниточках небес затеяв  танец, 

Почти что белый... Это первый снег 

Сорвался... С  тучи совершил побег... 

По шпалам носится, как пёс кудлатый. 

 

Въезжает поезд в снежные палаты, 

Своей стесняясь ржавой черноты, 

Выплёвывает дымные цветы. 

Они здесь абсолютно неуместны. 

А дверь вагона с шишечкою медной 

Заклинило... Ни выйти, ни войти... 

Стена возникла поперёк пути — 

И всё! Никак нельзя её объехать... 

 

А поезд отправляет в небо эхо 

И просто растворяется в стене... 

Но так и не появится за ней... 

 

Лишь птицы  за литыми облаками 

Друг друга кличут длинными гудками 

Да в миллионнодушных городах 

Стучат сердца, как будто поезда... 

 

Выбор 

 

Кай! Дурачок, мальчишка, несмышлёныш! 

Ты всё же вечность променял на Герду, 

А целый мир на старую мансарду... 

 

Ушёл с девицей этой неуёмной! 

Да если бы она и впрямь любила, 

То не лишила бы тебя блаженства... 

 

Ей просто победить меня хотелось 

И собственность свою забрать обратно. 

Да-да, тебя, птенец мой неразумный! 

Я повторюсь: любовью здесь не пахло, 

Но тривиальным женским эгоизмом! 

 

Позволь взглянуть... Да... Всё у вас здесь мило... 

Кровать. Горшки. Пелёнки. Ладно, розы... 

И всё?! И  это  то, чего ты хочешь?! 

 

Ни северных сияний, ни полётов 

Над белой вьюжной сумасшедшей бездной, 

Ни строгой математики кристаллов?! 

 

А помнишь, как мы мчались над морями, 

И толпы юных волн внизу стояли 

И ждали, что ты их красу заметишь?.. 

 

А ты и замечал, не правда ль,  милый?.. 

Одна из них за нами увязалась 

Почти до самой Арктики в надежде, 

Что ты к ней прикоснёшься на прощанье. 

Но мы ведь были выше... Много выше... 

 

Так, значит, всё же Герда?! Что ж, твой выбор! 

Но не надейся вновь  меня увидеть. 

Я знаю, ведь с тех пор, как ты покинул 

Чертог мой и к себе домой вернулся, 

То без конца выглядывал в окошко: 

А вдруг я снова мимо пролетаю! 

 

Не зря ведь ждал! Как видишь, прилетела! 

Вот сани! Вот метель! Азарт дороги! 

Решайся! Вон идёт твоя красотка! 

Она с годами стала краснощёка, 

Весьма упитанна и  говорлива, 

И явно действует тебе на нервы 

Своею неустанною заботой. 

 

Всё! Жёнушка вошла и оттащила 

Тебя подальше от окна мансарды! 

Уж кто-кто, а она-то сердцем чует, 

Что я опять так близко подступила... 

Прощай! Прощай! 

Опять не получилось... 

 

Лечу... К  блистательной холодной власти, 

Что мне была дана в обмен на сердце... 

Как оказалось, жить без сердца проще. 

К чему четыре камеры страданий? 

 

Меня однажды тоже увозили, 

Несли по небу и дарили звёзды... 

 

Потом была Лапландия... Пустыня... 

Веками одиночество молчанья... 

Трон королевский... Ледяные стены... 

И сердце... 

Моё отнятое сердце... 

 

Как прежде... 

 

Снег шёл на первую разведку 

И, маскируя белым ветку, 

Пытался разобраться, всё ли 

На месте: лес, озёра, поле... 

 

Бесшумно продвигался дальше, 

К садам, от черноты страдавшим. 

Земли касался, осторожен 

И чуток. Кем-то был проложен 

След первый, снежность выдавая. 

Мерцала искрами трава, и 

Окраина преображалась, 

Как будто заново рождалась. 

 

Гулял по тропкам знобкий ветер. 

Восторженно визжали дети, 

Снеговиков шары катали. 

Берёзы серебро вплетали 

В свои растрёпанные коски. 

 

Темнело.  Становилось скользко. 

Снег шёл на свет машин бесстрашно, 

И фары резали пространство 

На полосы и линовали 

Дороги. Синие трамваи 

Сновали по блестящим рельсам. 

 

Луна просилась в дом погреться. 

Вверху исправно звёзды тлели 

И отделяли снег от плевел. 

 

Он прорастал легко и споро 

Из неба в молчаливый город, 

Склонялся над фонарной марью 

И убеждался — всё нормально, 

Он гость желанный, долгожданный... 

 

Вносила менеджер Татьяна, 

Войдя в режим полноэкранный, 

Три зимних фото  в модный блог... 

 

А снег, зависнув, подытожил: 

«Всё так, как прежде... Мир всё тот же...» — 

И лёг. 

 

Медленный фокстрот 

 

Кружился снег замёрзшею пластинкой 

Под световой иглою фонаря... 

Мелькали одинокие снежинки — 

Растерянные ноты декабря. 

 

А томный парк от медленных фокстротов 

Почти взлетал в молочно-лунной мгле 

Вращалось небо на четыре счёта 

И прижималось с нежностью к земле 

Вдоль тополей  в аллее к горизонту — 

Скрипичных, в небо вставленных ключей — 

Лилась метель... 

Её неясный контур 

Стекал с высот до  шёпотных речей 

Теней кустов. От снеговых аккордов 

Фонарный свет мутнел и убывал, 

И, оплывая вниз, казался коркой 

Лимонной, припорошенной едва. 

 

Соскальзывала с музыки иголка, 

Касалась вновь, дорожку отыскав... 

Снег то ложился мягкой сонной горкой, 

То обретал воздушность мотылька. 

 

Объединялись бабочки попарно. 

О, как сложна изменчивость фигур 

И па над тишиною засыпаний 

Ночных берёз в кружащемся снегу... 

 

Овладевала хлопьями усталость. 

Парк лепетал мелодию во сне. 

Погасли фонари. Игла сломалась... 

И прекратился снег. 

 

Женщина уходит 

 

Женщина уходит в глубь аллеи, 

В день осенний плечи окунув. 

 

Солнце  в молоке топлёном млеет 

В небе, растерявшем глубину. 

 

Женщина уходит... Да... Уходит 

В закленовый дальний фиолет... 

 

Что-то не заладилось в природе, 

Да и в целом, в жизни на земле, 

Если каждый шаг фигурки лёгкой 

Прибавляет тяжести ступням. 

 

Сумочку придерживая локтем 

И осанку тонкую храня, 

Женщина уходит в неизбежность, 

Прошлым зачарованно шурша, 

В холодов бескрасочную бедность, 

В тень скупых штрихов карандаша. 

 

Женщина идёт. Так входят в воду, 

Ожидая ледяной ожог. 

 

Именно сегодня отчего-то 

День с утра невыносимо жёлт. 

 

Вот она плывёт, и листья плещут 

Золотой волною у щеки... 

 

Сколько было их, ушедших женщин... 

Сколько будет... 

Что ж вы, мужики... 

 

Пляски света 

 

В прозрачной беззащитности души, 

Застенчивой задумчивости тела 

Работу кружевную свет вершил, 

Выписывал заоблачный оттенок, 

Спускающийся плавно в никуда... 

Ждал неподдельной искренности вечер, 

И трогала хрустальная вода 

Печалью отороченные плечи. 

 

На силуэте брошенной судьбы 

Прожектора вгоняли в перекрестье 

То позвонков тщедущные кубы, 

То горла перепуганного пестик... 

Пульсация меж клешнями лучей 

Бессильно и безвольно трепыхалась, 

И ткань любви в сердечной  алыче, 

Почти сгорев, утрачивала алость. 

 

Два света начинали две борьбы: 

Грацильный в поединке с беспощадным 

Спасал штрихами робость худобы. 

Он ставил тень меж алчными клещами 

И не давал сомкнуться до конца. 

Дотрагивался кисточкой тончайшей 

До чёрного поникшего лица, 

И переход ко тьме на нём смягчался. 

 

Прожектора стремились погубить 

Загадку взора, жаром вспышек выжечь 

Блик на зрачке и напрочь истребить 

Полутона — им в яркости не выжить. 

Но щёлкнул тумблер. Жирный свет уполз 

Рассерженной несытой анакондой. 

...Из лебединой тени заоконной 

Слетались перья лунные на холст. 

 

Не погаси 

 

Прикосновений тишины,  почти неслышных, не пугайся... 

И от короны седины, коль тяжела, не отрекайся — 

Ведь в этом нет её вины. 

 

И  жизни вечер  золотой не погаси, пускай пылает! 

Быть может, посвящен он той, в ком кровь взрывалась молодая — 

А нынче порох стал сырой. 

 

И день, тянувшийся века, теперь спрессован в мига долю. 

А доля рвётся в облака — ты  отпусти её на волю, 

Пока тверда твоя рука. 

 

И ничего отважней нет, важней, доверчивей и чище, 

Чем в непроглядной вышине вечернего четверостишья 

Возжечь  спокойный тихий свет. 

 

На белый лист, на красный лист взгляни смиренно и  бесстрашно. 

Да будет свет души  пролит в  просыпанное с неба брашно — 

И претворится в хлеб земли... 

 

Осень в космосе 

 

Тьмой обглодана луна, 

Будто косточка... 

Леденеют времена... 

Осень в космосе... 

Полыхнёт в иных мирах 

Птицей красною... 

Час пришёл ей замирать 

За пространствами... 

 

Холода уже грядут 

Стеклоглазые, 

Утешения несут 

Пустофразые — 

Ненадолго, мол, помрёшь — 

Успокоишься! 

Вон,  туманность чисто ёж — 

Больно колется! 

Так что брось, не мельтеши! 

Будет шастать-то! 

Ну, за упокой души! 

Слышь, крыластая! 

 

А она  на свет звезды 

Как рванётся вмиг — 

Из паучьих чёрных дыр 

С их тенётами! 

Холода трещат вовсю — 

Громко ссорятся... 

 

...Птица-осень пьёт росу 

С каплей солнышка 

На оранжевой траве 

С желтой ягодкой. 

Пролетает в синеве 

Вспышкой яркою. 

 

В листья цвета поздних зорь 

Превращается... 

День горючею слезой 

С ней прощается... 

 

И опять луна торчит 

Тощей косточкой... 

Пусто, холодно в ночи... 

Осень в космосе... 

 

Рассветное 

 

Лежало солнце в молоке 

Росистою кругляшкой масла, 

А осень в утреннем леске 

Ссыпала шум в оврагов ясли 

И зажимала в кулачке 

Обрывок облака и жёлудь... 

Неповоротливый, тяжёлый 

День, словно кукла-неваляшка, 

Вставал, валился в темь полян, 

В глухонемой смурной туман, 

Оттуда в небо нараспашку 

Глаза таращил удивлённо, 

Глядел на заревые клёны, 

И снизу мнилось: это кони 

Кормились золотым овсом,  

А ветер — пастушок босой —  

Трепал их радостные гривы, 

Насвистывал чуть-чуть фальшиво 

И дерзко запускал ладони 

В придонный сумрак, прогонял 

Забившийся в глубь рощи морок. 

Щетину чёрную пригорок 

На жёлто-рыжую менял. 

А солнце в красной бахроме 

Вкатилось в выси из-за леса, 

И в небе хмурое железо 

Весёлая сменила медь. 

Лучи — бедовые повесы — 

Летели лихо куролесить 

В шафранных и медовых весях, 

И в благочинной тишине  

Берёз монетками звенеть, 

В осинах сонных пламенеть... 

Спокойно в этой кутерьме 

Стояла осень на холме. 

 

Унеси меня 

 

Унеси меня, 

Перелётную, 

В дали синие, 

Долю лёгкую... 

Чтоб подспудную, 

Темноводную 

Суть подсудную, 

Подотчётную, 

Со струистою 

Сердцевиною, 

К свету вынести 

Соловьиному... 

 

Забери меня, 

Пережившую 

Ночь звериную 

Жгуче-лживую, 

Ворожившую 

На кофейной мгле, 

Ворошившую 

Тлен любви в золе, 

Ты в родимую 

Грусть озимую, 

В сентябри мои 

Увези меня... 

 

Окуни меня, 

Перезвонную, 

В тайну имени 

Дара вольного, 

Лучезвёздного, 

Лунобокого, 

В воду воздуха 

Сонноокого. 

Певчей птахою 

Соловьиною, 

В сини ахая, 

В солнце вынырну.