Эллина
Лаутина

Баб Вера

Баб Вера на подъём была легка. В делах несуетлива и степенна. Она сдувала пену с молока – И кожа лба морщинилась, как пена. Держала двух коров, гусей, козу И, кажется, не утомлялась даже, В большом эмалированном тазу Взбивая тесто, словно пух лебяжий. Мы детворой по поводу и без Гостили у соседки хлебосольной. Вернуться бы под шиферный навес, Отведать ейных пирожков с фасолью! Какой бы срок ни выгорел жаре, И сколько б дней ни снизошло дождливых, В том выметенном начисто дворе Плодили щедро персики и сливы. Всех привечала: кошек и собак, И в благости не различала меры. Знать, имя не даётся просто так!.. Жаль, не было детей у бабы Веры.

* * *

На мощёных улочках Сиены День, июльским солнцем убиенный. Площади зеваками полны! Здесь для них (заезжих и бывалых) Девочка играет на цимбалах, Две руки над декой – две волны. Очередь в собор Святой Марии, Запах миндаля в джелатерии – Кто-то заспешил под козырёк. В пёстром разноличии туристов Девочке в тунике неказистой, Кажется, не страшен солнцепёк. Кто-то ей подкинет звонкий евро – И звучат на разные манеры Моцарт, Гендель, Бах на раз-два-три! А жара во множестве запазух, Разрастаясь, словно метастазы, Беспощадно сушит изнутри. Молоточки, струны, переборы, Мраморное кружево соборов, Праздная мирская суета. И в горячем воздухе Тосканы, Как джелато в вафельном стакане, Дивный отзвук тает-тает-та...

Нарциссы

Апрельские клумбы пестрят самородками – Головок нарциссовых живость, А ножки нарциссов такие короткие: С зимой в этот год не сложилось. Оранжевый полк клоп-солдатиков тянется В миры желто-цветных идиллий. Сегодняшней жёлто-оранжевой пятницей Мы с мамой цветы проредили. Смотрю на нарциссы – и детство мерещится: В стакан бы, да много в букете. Рассыпалась в вазе, украсив столешницу, Охапка игривых соцветий. Как пахнут, как чудно горят, как стараются Дышать сквозь стеклянные стены! С целебной водой жадно соприкасаются Их сине-зелёные вены. Вцепились в шлифованный край подбородками – Достать бы до дна хоть немножко… А ножки нарциссов такие короткие, Как жизни, короткие ножки!

Вербное

На Вербное снова ветрено, Ни облачка над околицей. У храма – малец приветливый И юная богомолица. Стоят на пороге, крестятся – Их жесты такие ладные. До Пасхи страстная седмица, И пахнет из храма ладаном. И ты здесь рабой неверною – Меж «истинных» и «желающих», Сжимаешь в ладонях вербную – И чувствуешь, та жива ещё.

Воздушный шарик

Когда-то и мы гурьбою Задачу на икс решали И в странствие голубое На три выпускали шарик. Нам липы казались выше И школа такой просторной, А шарик летел над крышей, Над старой могучей кроной, Петляя от ветки к ветке, До улицы дальней самой, Где мама на табуретке Оконные мыла рамы, Круг солнца желтел, как просо, Из форточки пахло гречкой, И папа из тёплых досок К зиме мастерил скворечник. Звонка была трель синицы И зябликов-попрошаек... Куда разлетелись птицы? И где же теперь тот шарик? Неймётся ему, не спится, Должно быть, на белом свете Он броуновской частицей Теряется в струях ветра. Мечта у него большая! Да сколько подобных душ, но Так хочется, чтобы шарик Обрёл свой покой воздушный!

Улитка

Пахнет ливнями, пахнет градами Тротуара умытый настил – И ползёт она, виноградная, Ей бы между шагов проползти! По ту сторону – травы сочные И раздавшийся куст сорняка – Дотянуть бы ей до обочины Дом из хрупкого известняка. И попутные здесь, и встречные В жизнь привносят зловещую прыть… Горько быть никем не замеченной, Горше только раздавленной быть!

Лулу

Лулу не спит. И ночь, шурша и чиркая, Тревожит мысль. То слышен ставен стук, То снова стрелка, как иголка циркуля, Со скрежетом дочерчивает круг. Струится свет манящий и таинственный, Искрится мишурою на полу. А лик Луны завис над кипарисами – Белёсый, словно локоны Лулу. И скрипнет дверь сухой петлёй вполголоса В какой-то миг, спугнув желанье спать. И подобрав рассыпанные волосы, Лулу возьмёт затёртую тетрадь, Придвинет стул к увесистому коробу, Надёжно схоронённому в углу... И стайки фраз слетятся, словно голуби, К душистым пальцам грезящей Лулу.

Рыбка

Субботний день, пасхальная предтеча. На привокзальном – гул и толчея. «Лаваш, беляш!» – горланит Алия, и что-то в том же духе чебуречном. Здесь каждый третий предложить готов искусственные веточки цветов. А в глубине чего уж только нету: детёныш полумопса, перс «в мешке», петуния в замызганном горшке и зверобой, завёрнутый в газету. И вот она – в тенистом закутке карп-рыба бултыхается в лотке, зеркальными бликует чешуями, вертя хвостом, раскачивает борт. Похоже, что совсем наоборот – не мы за ней – она следит за нами, и чудится в глазах её упрек: скорее подсобил бы мне, дружок! А ты стоишь со взглядом, полным грусти, и в нём (мирским инстинктам супротив) емелин проясняется порыв – мол, купим чудо-рыбу и отпустим. Доносятся с вокзала три гудка, прохожий просит карпа из лотка – уносит из-под носа вертихвоста. Ты плачешь (неокрепшая душа), а я тебя пытаюсь утешать: «Сынок, и отпускать порой непросто…» Вокзал, спустя подобных вёсен пять – и мне тебя непросто отпускать. Почти Самсон в нарядном палантине, стоишь русоволосый, духом – сталь, отходчивей с годами, крепче стал, а я, напротив, гибче и ранимей. Гудок, вагон, в окне – твоя улыбка, и я машу вослед: «Моя ж ты рыбка!»

А что октябрь

А что октябрь? Метёт тебе вослед, Когда, облёкшись в шапку и жилет, Чудной, как рыцарь в вязаных доспехах, Ты радуешься мокрому кусту И бередишь поблёкшую листву Под старым облетающим орехом. В нём даже у небес твои черты, Когда, устав от мух и духоты, Ты пасмурный садишься у калитки И протираешь рукавом очки, И трёшь ресниц колючие пучки, И в грустной расплываешься улыбке. И всё так кротко в этом октябре, Что даже ветер, к ночи став добрей, Благоговейно дышит и устало, Как пёс, узревший в снах собачий рай, И тянет на себя тяжёлый край Лоскутного сырого одеяла. Пурпурный плющ, двор, вымокший песок, Соседский мальчик (шлёпка на носок) И листопад… Мне страшно даже в мысли Лишиться на мгновенье октября, Подобно как остаться без тебя И осознать, что любящий зависим!

Застывшие сюжеты

Крещенский день. Промозглый ветер колкий. Провисло небо вспоротой периной. Мы в тишине разнаряжаем ёлку, А на душе – мятеж неумолимый, Хоть волком вой, да свод безлунно-голый, Из звёзд одна – и та уже в коробке. Ты снял гирлянду, разложил по полу И скручиваешь мешкотно в сторонке. А я последний шар сняла с макушки – Та покачнулась с безысходной грустью – И стало пусто... Вроде бы игрушки – Их мир столь эфемерен и искусствен, И даже этот шар – бездушно жалок! Но отчего в груди тревожно-громко, Как будто мы друг друга провожаем, Укладывая прошлое в коробку, И там, на дне её картонном, мятом, Под отшуршавшей мишурою этой Хранятся вовсе не шары и банты, А наших дней застывшие сюжеты!