Элла Крылова-Гремяка

Элла Крылова-Гремяка

Четвёртое измерение № 6 (534) от 21 февраля 2021 г.

Подборка: Шведский дневник

Стокгольм.  Старый город

 

Парадиз пешеходов. Вавилон языков.

Вызывает священный ужас кроткая мостовая,

как подумаешь, сколько веков, каблуков, подков

ее утрамбовывали, шлифовали.

 

Витрины лавчонок неминуемы, как вопрос

«камо грядеши?», и взгляд в мелочах тонет, не зная брода.

Запах горячей пиццы тревожит нос.

Раздаётся потусторонний клёкот экскурсоводов.

 

Спасаюсь в переулке. Здесь безлюдье и тишина.

Закованы в тяжкие ставни игрушечные окошки.

Узкой лестницы заманчивая крутизна

приводит во двор, где мальчик гуляет с кошкой,

 

яркой, словно сорока. На острый церковный шпиль

нанизаны ломти неба, пышущие лазурью.

Трехмачтовый флюгер констатирует полный штиль,

и мой одинокий парус не просит бури.

 

И во времени мира без роковых минут,

в пространстве без мрачных бездн и гибельных дуновений,

как объяснить, я не знаю, измерить чем глубину

моего блаженства и упоенья.

 

Надгробие тёзки

 

«Я здесь появилась на свет, дабы продолжить род

великих морских разбойников, основавших Киев.

О себе заявляла во весь свой беззубый рот.

Папу с мамой спасал только модный рок –

под него засыпала. Снились, должно быть, кили,

 

мачты, шипенье волн, сверкающие мечи.

С пеленок мечтала о жизни лихой и праздной.

Презирала кукол. Пантомима нагой свечи

пред распятием и бьющие в витражи лучи

приводили в восторг, смущая нестойкий разум

 

смутной пока догадкой, что смерти не миновать.

Легко получала «отлично» по всем предметам.

На досуге листала толстый словарь

философских терминов. С сердцем спорила голова,

как седая мамаша с чадом десятилетним.

 

Считалась красивой девушкой, что опровергают все

фотоснимки. Была бесчувственна и бесстыдна.

Не гнушалась мелочью, попадавшей в сеть.

Золотую рыбку высушила – на память. Университет

сперва окрылял, в скором времени опостылел.

 

Работала, где придется. Бессмысленность бытия

объявляла единственной, хоть и грустной

очевидной истиной. Этот старинный яд

смакуя, однажды не вышла из забытья.

Никогда не писала стихов, и тем паче русских».

 

* * *

 

Нас двое на улицах Тэби: я и мой, так сказать, Баярд,

двухколёсный, местной породы, козырной масти.

Подданные здешнего короля тоже некогда мчались в боях,

но вовремя получили под дых, избежав напастей

 

значительно больших, как видно теперь из мест,

не столь удалённых от горделивой Полтавы.

Перешли с галопа на шаг и дошли уже до того, что ест

даже кто не работает. И не за что бить картавых.

 

Я кручу педали, эх яблочко, я качу

ко всем скандинавским чертям, и скатертью мне дорожка.

А маленький ангел, как будто я с ним шучу,

смеётся и машет рукой в окошко.

 

Церковное Село. Вечер

 

Прошла неделя. Собака еще рычала,

но при этом виляла хвостом и ладонь лизнула,

когда я входила в кухню, где пили всё, кроме чая,

и в форточку тихий сентябрь выдыхал лесную

 

колючую хвойную свежесть. Я говорила,

что империя обречена распасться,

как Снегурка – растаять в лучах Ярилы,

почерневшей ноге не поможет пластырь.

 

Сказали, что я пессимист, что к лучшему перемены

происходят, просто фантастика, и это необратимо.

Только нужно терпение, нужно время.

«Чтобы стала древом золотоносным азбука Буратино», –

 

подумала я, но вслух предпочла согласиться.

Колокол сельской кирхи мелко дробил голубое

пространство сумерек, и какая-то шведская птица

нехотя общалась сама с собою.

 

Стокгольм. Сентябрь

 

Блёкнут крупные кудри упрямых северных роз.

Клёны роняют шафранные влажные звёзды.

Только осень в грядущем, только она – всерьёз, –

          крепкие, терпкие версты.

 

Не трудно любить этот город большой воды,

скрипичной архитектуры, опрятных парков.

Подчинись, разгляди сквозь горький тот самый дым,

          что там напряли Парки.

 

Вольному – воля, и незачем кочевать.

На такой высоте, какая тебе доступна,

невозможен полёт, пустотою эфир чреват

          и паденьем – поступок.

 

Дождь идёт. И фонтан выглядит, как суфлёр,

высунув торс из будки, заговоривший громче

датского принца. Короткий, точный – мелом, углём –

          сорочий росчерк

 

одевается в пышный багет листвы,

и висит какое-то время шедевр ничейный.

Не успеешь очки нацепить, произнесть «увы»,

          как он исчезнет...