Елена Зейферт

Елена Зейферт

Максимилиану Волошину 
  
I. 
  
…И стала сила Слова серебром, 
а век – серебряным. Слова как пули. 
Двенадцать стыли, шли, на пальцы дули, 
глядели ввысь: Он, «в венчике», – 
     фантом. 
  
Но вынул Он ещё одно ребро – 
в цветаевскую персть весну вдохнул… И   
      
нагие пальцы хрупкие согнули 
из звуков вёсла… Только Русь – паром 
  
разбитый (вплавь… грести нельзя… 
     вести…) – 
прибило к Крыму, где в одной горсти 
живые травы, мёртвые вулканы, 
  
где синий киммериец Коктебель 
укладывает ветер в колыбель 
седой полыни на кудрях у Пана. 
  
II.  
  
Седой полыни на кудрях у Пана, 
сплетённой с мятой в дружеский венок, 
волшебен жгут… Здесь и костистый рог 
древнейших скал, как вереск, гибкий, 
     пьяный: 
  
зверьё и птицы, чудища… Осанна 
природе, чей стилет или клинок 
творят из гор подобия. Стрелок 
таится с луком за кустом – Диана? 
  
О – гунн, татарин, турок, печенег, 
скиф, славянин, хазар… Любой набег 
хранит земля. И ржавый бок кальяна, 
  
и ветхую монету… Мифов тьму 
вода и берег жалуют ему – 
киммериянину Максимилиану. 
  
III.  
  
Киммериянину Максимилиану 
к лицу полынный нимб. Как лес дремуч 
на голове! И мучь его, не мучь – 
из львиной шевелюры великана 
  
глядят сапфиры (тёплые!). Он рано  
и угадал и принял к счастью ключ: 
полынный жгут не жгуч и не колюч – 
терновый жжёт и оставляет раны. 
  
Медведь? Садко? Сказитель? Дюжий эллин? 
       
Правитель в облаке пажей и фрейлин? 
Огромный бородатый гном? 
  
Не знает время, кто он! Но навстречу 
в те дни ему, Волошину-предтече, 
со дна морского вышел Крым как Дом. 
  
IV. 
  
Со дна морского вышел Крым как Дом 
Поэта. Киммерийские Афины 
открыли чрево: море, пляж старинный, 
библейские холмы и окоём, 
  
нагромождённый каменным зверьём. 
Усыпан берег яшмой. Волны-вина, 
меняя цвет, текут к тебе – черпни, на! 
     – 
соль зелья опрокидывай вверх дном. 
  
Потухший Кара-Даг стоит иконой, 
а рядом – Одиссеев понт со стоном 
упрямо лижет бухту. Грот – проём 
  
к властителю умерших душ Аиду. 
На ужин – чтенье, дикий мёд, акриды. 
Суровый Коктебель спит добрым сном. 
  
V. 
  
Суровый Коктебель спит добрым сном, 
весь сине-рыже-розово-лиловый. 
Здесь месяц помнит, белая подкова, 
как плыл «Арго» за золотым руном. 
  
Здесь в ноздри – порох пыли. НеСодом, 
АнтиГоморра всех принять готовы. 
Хозяева не спросят – что вы, кто вы 
и почему голодный и пешком. 
  
Зубчатость гор как стрельчатый собор. 
Застыл навеки корифей и хор.  
И панорама глазу – без изъяна. 
  
Венецианских ваз хорош узор, 
но только с Максовых великих пор   
земля нагая стала легче манны.   
  
VI.  
  
Земля нагая стала легче манны 
для тех, кто был здесь. Море, помнишь, 
     а? – 
как здесь гостили цепкий Бенуа, 
точёный Брюсов, Бунин окаянный, 
  
пришелец с «Башни» Вячеслав Иванов, 
стихийная Марина, Белый А., 
миф Макса – Черубина Габриак… 
И соляная каменная Анна, 
  
и тёзка Горький, и эстет Бальмонт, 
по щиколотку став в античный понт, 
рождали строки разного романа. 
  
«Гомер и море…» – слушал Мандельштам… 
Свод Коктебеля превращался в храм, 
Волошин нежно пестовал титанов.   
  
VII.  
  
Волошин нежно пестовал титанов. 
Кузнец, чеканщик человечьих «я», 
он чтил святую плавность бытия – 
полдневную незыблемость и прану. 
  
Как истый жрец, молился Солнцу рьяно 
и камни призывал к себе в друзья… 
С ним не одна разумная змея 
лишилась жала древнего обмана. 
  
Поссорить Макса с кем-то невозможно, 
не брали верх над ним ни гнев, ни ложь, 
     но 
вдруг ясновидец просыпался в нём: 
  
хозяин в руку брал ладонь, и, может, 
он знал извилинки души прохожей, 
рисуя сердцем, кистью и пером.  
  
VIII.  
  
Рисуя сердцем, кистью и пером, 
Макс создавал сплошные акварели.  
Сожжённая природа Коктебеля 
в нём глаз соединила с языком. 
  
Сквозь почву скалы лезли напролом, 
приветствуя его, и вслед глядели, 
меняя лики… Он стоял у мели, 
но видел остро, за земным ядром. 
  
Сквозь мифопоэтичность миражей 
Макс чуял оси точных чертежей 
и трепет прочной буквенной колонны. 
  
Латинский Дух алкеевых страниц, 
он пред историей склонялся ниц – 
в хитоне, босоногий, всевлюблённый.  
  
IX.  
  
В хитоне, босоногий, всевлюблённый, 
он с детства путешествия любил. 
И азиатскую арбу, и Нила ил, 
и лотос, и тибетские поклоны – 
  
в душе. Попал в Париж во время оно.  
И бархатную куртку там носил, 
дышал, кипел и жил что было сил… 
Но в Коктебель тянулся непреклонно. 
  
Он с «серой розой» сравнивал Париж. 
И город подарил любовь, но тишь 
желанную – Парижа знало ль лоно? 
  
Среди классических страдалиц Маргарит 
Волошин выбрал пару. Мир стоит. 
Макс сочинял извечные законы.    
  
X. 
  
Макс сочинял извечные законы, 
вводя Сабашникову в крымский рай. 
Впорхнул светлоресничный, рыжий май 
в покои сердца, синей бухты склоны.  
  
В ветвях Версаля Зевс узнал Юнону. 
Ах, в галереях Лувра: «Слово дай – 
Любить!» Черёд твой, Гретхен – так 
     играй 
брезгливо сердцем, древняя матрона!  
  
Макс был в Париже свой, не кто попало, 
живой типаж Латинского квартала – 
Марго и обронила честь свою. 
  
Пан брызжет счастьем. Но судьба такая – 
жить, призрак тонкой Гретхен упуская, 
объединяя всех в своём раю.  
  
XI.  
  
Объединяя всех в своём раю, 
Елена (мать) звалась великой Пра. 
Кормила люд амброзией с утра 
в сапожках, шароварах: «Я в строю. 
  
Орлиный профиль, красоту свою – 
в табачный дым. Я вся уже вчера. 
Сегодня – Макс, рождённый мною Ра. 
Сурова внешне, я юдоль сдаю 
  
прохожим странникам. У щиколоток льва 
гляжу, как горькая полынная трава 
с главы его летит мне на седины. 
  
Германско-запорожских Макс кровей. 
Его усыновили суховей 
и Русь – в устах живущая былина».   
  
XII.  
  
И Русь – в устах живущая былина, 
и Франция – культурный Монпарнас, – 
свидетели, как богатырь Пегас 
ваялся Максом из подручной глины.  
  
Сам бандурист, гусляр, свободный инок, 
Волошин знал тягучий русский сказ, 
куплет французский – пляж пускался в 
     пляс 
и сок стихов жал из аквамаринов. 
  
В гражданскую проклятую войну 
Макс (зря?) ничью не выбрал сторону. 
Он стал за мать, которая невинна 
  
в сыновних распрях. Белый, Красный брат 
сливались в розовом. И Русь, простой 
     солдат, 
дышала жарко в спину исполину.  
  
XIII. 
  
Дышала жарко в спину исполину 
история житий, вождей, вожжей,     
убийства в Угличе, раскола, мятежей,   
«кровавых воскресений»… Стаей длинной 
  
слетелись в Коктебельскую долину 
за Максом мифы, для живых уже 
открылся грот… Ликуя, жен, мужей 
встречал Волошин свистом соловьиным. 
  
Лилит (?) болит в груди, где 
     холст-рубаха 
в крови от сердца. Сам, из горстки 
     праха, 
создал он Еву. Но любовь ничью 
  
так не ценил, как зов земли-константы. 
О чём шептали крымские атланты 
живущему у мира на краю?  
  
XIV.    
  
Живущему у мира на краю 
и с миром отошедшему – раздолье… 
Он не терпел преграды, копья, колья, 
лишь – горы, море, степь и слов струю… 
  
При жизни видел крымский Гамаюн 
свой лик-гору на Чёрном море. Солью 
покрыты веки, лоб тяжёл… Весло ли 
рыбарь замедлит, думы взяв в ладью?.. 
  
Могила в самом сердце Киммерии. 
Вкруг Феодосия, Судак и дух Марии, 
второй супруги, плачут здесь втроём. 
  
Могучее в глубинах моря тело. 
Над Коктебелем снова Солнце село, 
и стала сила Слова серебром.  
  
 XV.  
  
…И стала сила Слова серебром 
седой полыни на кудрях у Пана. 
Киммериянину Максимилиану 
со дна морского вышел Крым как Дом. 
  
Суровый Коктебель спит добрым сном, 
земля нагая стала легче манны. 
Волошин нежно пестовал титанов, 
рисуя сердцем, кистью и пером. 
  
В хитоне, босоногий, всевлюблённый, 
Макс сочинял извечные законы, 
объединяя всех в своём раю. 
  
И Русь – в устах живущая былина – 
дышала жарко в спину исполину, 
живущему у мира на краю.

Поэтическая викторина

Популярные стихи

Давид Самойлов
Давид Самойлов «Белые стихи»
Владимир Солоухин
Владимир Солоухин «Дирижер. Рапсодия Листа»
Валерий Брюсов
Валерий Брюсов «Демон самоубийства»
Рахман Кусимов
Рахман Кусимов «зимнее письмо наташе – 2»
Константин Бальмонт
Константин Бальмонт «Верьте мне, обманутые люди...»
Константин Бальмонт
Константин Бальмонт «К людям»