Елена Зейферт

Елена Зейферт

Четвёртое измерение № 24 (49) от 1 сентября 2007 г.

Подборка: мини-Хиросимка…

* * *

 

Не беспокойся. Не болей. Не бойся.

Как я возникла, так же и уйду…

И облачко моё растает вовсе

на небесах твоих нелёгких дум…

 

Любимый! Что раздольней и бездонней,

чем – это не мечта и не мольба! –

на млечном животе – твои ладони,

твои ладони – на моих губах?..

 

Ты мне ещё принадлежишь всецело.

Но пожелай – и сразу я умру,

я выскользну волнующимся телом,

русалочьим, из водорослей рук…

 

Ты выдохнешь меня, вдыхая холод…

И облачком невидимым клубясь,

я, может быть, живая… очи долу,

уйду, любя – тебя, тебя, тебя…

 

Красный песок

 

Мальчик был совершенно здоров.

Но шаман сказал ему: «Ты умрёшь через три дня», –

и насыпал возле хижины красного песка.

Мальчик не хотел умирать, но

вид красного песка постоянно напоминал о шамане,

ни на секунду не отпускал мысль о смерти…

Мальчик умер.

 

Я была уже свободна от тебя.

Но ты сказал мне: «Ты любишь меня», –

и замолчал, ушёл, исчез…

Я хотела забыть тебя, но

твоё отсутствие постоянно напоминало о тебе,

ни на секунду не отпускало мысль о любви…

Я люблю тебя.

 

В прозрачных жилах твоего молчания струится красный песок.

 

Мой Ад

 

Стоять у бесконечной, высокой бетонной стены,

знать, что с другой стороны – ты, мой родной,

жаться изнемогшим телом к бетону,

звать, но бетон глух к звуку…

 

От бессилия плакать в голос…

 

Ладоням и коленям уже не больно.

 

Ни трещинки в этой стене,

каменном памятнике разлуке…

 

Нет, это ещё не ад.

 

Вдруг умолкнув, едва ли не сердцем

услышать

твои удаляющиеся шаги…

 

Верлибры… Еврлибры…

(Автоперевод)

 

* * *

 

Миллилитры моей лишь на четверть еврейской крови

впадают в Иордан.

А ты, еврей,

вообще не вода, а рыба,

родная плоть библейских вод.

Значит, ты во мне как в родной стихии.

 

* * *

 

Я больше еврейка, чем ты думаешь.

Мои светлые волосы и белая кожа –

идеальный предмет для истязания

на израильской жаре.

 

* * *

 

Мы с тобою вышли из Библии.

Мы покинули Библию…

Я надеюсь – ненадолго.

Наш грех праведен, но Священный Текст

позади нас или

над нами.

Мы с тобой упали с Библии, как с неба.

И на бренной почве

испытали мгновения вечного счастья.

Давай солжём себе, что Библия повсюду, она бесконечна...

Но это не оправдание.

 

Верлибры шашечные

 

* * *

 

Со мной у тебя не будет эндшпиля.

Потому что не было игры.

 

* * *

 

Твоя рука, занесшая в воздух шашку,

вдруг с тоской вспомнит

мои бережные поцелуи,

и капельки пота, как слёзы,

проступят на ладони.

У кожи хорошая память…

Ну же, твой ход – не медли…

 

* * *

 

Мой Мастер…

Ты не думай, что я шашка –

послушная, гладкая, белая…

Мол, можно прикоснуться,

спохватившись, поправить (волосы),

на время расстаться…

 

Я – шашечная доска.

Неприкосновенна,

загадочна,

опять нова…

Я поле боя.

И ты опять не сводишь с меня глаз.

 

Почти по Пушкину

 

Какая-нибудь Маша на mail.ru,

открыв дупло с любовной перепиской,

клавиатуры нежную кору

тревожит пальчиками не без риска.

 

А вот Дубровский нынче не дурак!

Он Маше шлёт приятные амуры,

а сам на порносайтах только так

живёт под ником, скажем, «Троекуров»…

 

Нет, он не остановит кадиллак,

в котором Маша, выданная замуж,

подушечками пальцев, теми – да уж! –

что слали письма, трёт туман стекла…

 

Никто

 

Я Пимен твой. Я скульптор твоей тени.

Я чистильщик камзола твоего.

Я та, что есть на свете без сомнений,

И та, что может всё из ничего.

 

А ты Давид. Ты статуя нагая.

(Камзол висит на стуле до утра.)

Ты, как слепец, уверен – я такая

И буду вечным светоносным Ра.

 

Но я не Феникс. Я живу однажды.

Я Жанна д’Арк, уснувшая от жажды

Любви. Я Одиссей из шапито.

 

Я подожду, пока ты, ослеплённый,

В пещере сердца дочерна влюблённый,

Взовёшь: «Кто ты?» и оглушу:

                                    «Никто!»

 

Цикл из двух писем – моему другу по е-mail из Америки

 

 

Триолет

 

Облик твой – виртуальные буквы.

Голос – звук моего модема.

Изнутри экрана как будто

Облик твой – виртуальные буквы.

Я живу в твоём ноутбуке –

Ирреальном квадрате Эдема.

Облик твой – виртуальные буквы.

Голос – звук моего модема.

 

Рондо

 

Солнца свет – только символ, что твой материк в темноте.

Ты не спишь, ты мне пишешь, но знаешь, любимый, вон те

Зёрна клавиш не пальцы живые твои – хоть кричи.

Круглым телом вода закрывает твой город в ночи,

И светила смеются над нами, кичась в высоте.

 

Я в коннекте с тобой ощущаю слияние тел.

Мой зрачок – чужеземец, сейчас монитора лучи

Говорят о тебе больше солнца. Любимый, молчи:

Солнца свет – только символ,

 

Оболочка, что лопнет от ненапряжения тем,

Не возникших в беседе с тобой, в мировой пустоте,

Сквозь которую сеть мои мышцы и запах домчит

До тебя. Твоя кожа – к моим ощущеньям ключи,

Каждой порой дающие жизнь неземной простоте:

Солнца свет – только символ.

 

Сонет объятья

 

Замешкаться… Не виделись полгода.

Глядеть. И слушать, что он говорит.

…Пускай заря вечерняя горит –

но солнечного ожидать восхода!

 

Идём вплотную в толчее народа.

Коснулся невзначай моей руки…

Как жгли меня, нечаянно легки,

шаги к нему – любви кромешной всходы.

 

Остановиться. Он уже не снится…

Ещё раз, заробев, чуть отстраниться

и вдруг, про весь аэропорт забыв,

 

прижаться к цвета персика рубашке

и дать его рукам – родным, вчерашним! –

сжимать лопатки с силою судьбы.

 

Солдатка

 

В том июне были ночи

                           тёмно-душные.

И июньскою, как солнце,

                           душа моя…

Мужу утром – на войну. Плечи мужнины

из ковша я обливала, из ковша, ковша…

 

Целовала у висков ложбинки мокрые,

Руки крепкие его, загорелые…

Он прилёг… Я немо плакала: «Егорка мой,

Ты вернись ко мне, прошу тебя, целый…»

 

Я девчонка, восемнадцать лет и вёсен мне,

После свадьбы мы полгода прожили с ним…

…Той тяжёлой, ох, мозольною осенью

как тужила я в тылу, семижильная!

 

Но ребёночка рожала без стона я…

А живёт он только в строчке старательной:

«Мальчик – вылитый ты! Будет воином».

…Умер, и на столбике аккуратненьком

 

над могилкой, не привечен белым светом он,

повторяет крошка имя отцовское…

Что же письма мои, да с неответами

возвращаются?.. Да где же ты, сокол мой?

 

Прогремела гром-Победа салютами!

Я ждала его, ждала, неустанная.

…Он пришёл. И я, увидев, разутая,

к мужу… а с ним гостья незваная.

 

Руки крепкие его, орден-золото.

А любовь моя, моя – луг нескошенный…

– Это Женька, медсестра. (Очи долу та.)

На сыночка посмотреть не позволишь мне?

 

* * *

 

Только розовым пальцам Бога листать календарь,

в котором август похож на серп…

 

Нам с тобою – смешным Господним кровинкам –

было даровано двадцать восемь летних дней и ночей,

и, неполный, ущербный, месяц август зашёл за тучи…

Как ни смотри в небо, его уже нет!

 

И всё же счастье быть вместе длилось полный месяц,

ведь это мог быть не август, а февраль в невисокосный год…

 

И поэтому не странно, что за ним пришёл

хотя и не март, но не простой, а святой Сен-тябрь…

Он великомученик, и листья под ногами в сквере кровят.

 

Не удивляйся, мой лучик, если за ок-тябрём,

солидарным с нами (ок! вам быть вместе!),

 

придёт противоречащий но-ябрь и скажет весомое «но…»,

 

а дека твоей гитары так усилит мой крик: «Я люблю тебя!»,

что дека-брь быстро перейдёт

 

в этот пронзающий «Я…»-нварь,

 

а февраль уже был в августе, ничто не повторяется дважды…

 

Всё подвластно

 

только розовым пальцам Бога…

только розовым пальцам Бога…

только розовым пальцам Бога…

 

Им,

всевидцам,

перебирать двенадцатиструнный год-календарь

и пробовать на ощупь струну,

с поверхности которой сойдёт миг нашей новой встречи…

 

Богу

больно,

ведь одна из струн

поёт, как серп,

неутомимо сжинающий

дни,

в которые мы могли быть вместе…

 

Богу больно?

 

Его пальцы лежат под ногами в сквере, где нет тебя.

Я сижу на скамейке, поджав под себя ноги.

И ты ступай осторожно!

 

Жилы листьев кровят.

 

Где-то в горнем рождается миг. Бережны губы Бога.

 

Я просто чудачка, которая впервые познала счастье.

И боюсь сделать больно –

Богу, тебе, листьям – внутри облетающего календаря…

 

Визит

 

Виктору Бадикову

 

Бумага-плющ и плюш моих игрушек

могли б мечтать, что Вы придёте к нам?..

К той девочке, что младше пополам,

и беспокойна, и ничем не лучше

других… Ах, рты моих бумажных рыб

уже разинуты, стихи спешат на волю…

В Вас есть талант – рожденье обезболить

и вновь уйти до солнечной поры.

 

Вы – друг. Отчётливый, живой мираж? Но

сидите рядом, льёте ровный голос…

Не небо ли в апреле раскололось

на слитки поднебесных птиц? Бумажных,

чьё горло – ватный рокот и урок…

Я помню важность первого урока:

кораблик с грузом желтопёрых строк

был пущен Вашею рукою – лёгким хокку.

 

Я к Вам на «Вы» с огромной буквы «В».

Не оттого, что трушу иль пасую –

я опасаюсь обесценить всуе

сердечный гул... Так можно лишь молве

и тем, кто в жизни Вас зовёт на «ты»…

Прошу, знакомьтесь: мини-Хиросимка –

мой хрупкий мир икон и фотоснимков,

стихов и сказок, снов и суеты.

 

* * *

 

Мы знаем, что делать друг с другом.

Как высказать это ясней?

Так лезвие жадного плуга

вбирает земля по весне…

 

Так время ложится на камень…

Так воздух угоден костру…

Не надо учить нас строками

стихов, переборами струн…

 

И только Творец заглянул бы

в один из таких виражей,

чему не обучены губы,

но мёдом сочатся уже...