Елена
Ступак

И помню дом

И помню дом под старой елью, за домом луг ещё не скошен, и я девчонкой на качелях – то вверх, то вниз... а на окошке котёнок с лучиком играет, стекло в блестящих паутинках, и чутко дремлет за сараем соседская собака Динка. То вверх, то вниз – с небес на землю рукой невидимой качает, и по обычаям туземным приходит вечер с чашкой чая. Глаза закрою – сна истома и ни одной ненужной мысли, открою – бабушка из дома... ...несёт любовь на коромысле.

Лоу костер

Расплела язык, распустила косы, отошла от дел, приняла на грудь. Прилети за мной, дорогой л(о)у костер, забери с собой, не сочти за труд. Покриви душой, зацени мой образ, проглоти обиды (ну хоть одну!) Чемодан в углу перманентно собран, я всегда готова пойти ко дну. Скоро будет вновь, а за вновью после, человек уйдёт, человек придёт. Вот входной билет, вот к нему компостер, вот в бокале яд, к яду ан-ти-дот. Не смотри, что я ни к селу одета – это город так извратил мой лук. Не дождусь, ищи – новый адрес: «Где-то». Не найдёшь – забей. Навсегда твой глюк.

Что говорил Одиссей

Говорит Одиссей: – Я устал и сошёл с ума, приведите мне сына, отдайте жену и город. Непосильная ноша заношенная сума, Ойкумена не та, вместо пашен пятак агоры. В лабиринтах плутал, возвращаясь в исходный пункт, расстояния мерил восходами из-за моря. Поднимался и падал, окутанный сетью пут, из себя выходил, погружаясь в холодный морок. Путеводную нить Ариадна дала не мне, корабли растерял, поглотила друзей пучина. С той поры я ослеп, обессилел, я глух и нем, все, кто знали меня молодым, те давно почили. Ни кола, ни двора, ни угла – только неба свод, да сырая земля и по правую руку солнце. Через пропасти лет по течению бурных вод я вернулся назад, к пересохшему дну колодца. Отведите меня, где густая трава и дом, где друзья за столом, молодая жена с ребёнком, где с зари до зари добываешь своим трудом непорочное счастье... и время летит вдогонку...

Хоронили любовь

Предавали земле, а земля предала, не приняв, – хоронили любовь, забывая её черты. Невесомое тело укутав в колючий иней, расходились втихую, едва перейдя «на ты». Расходились по одному – кто в себя, кто в угол, кто в кабак «догоняться», а кто разгонять тоску, те – в театр теней, а иные в театр кукол, поминали не чокаясь, не прошибёшь – олд скул! А любовь между тем и не думала предаваться – слишком преданна – свету, воде, земле... Ей всего-то от силы каких-то веков за двадцать от рождения... что ей раздор в семье? Что ей мелочность, ревность и вечные пересуды, превосходство, злопамятство, зависть, немой укор? Если вынесла под венцом поцелуй иуды и бездушной толпы обвинительный приговор.

Финал не править

Неразборчиво: «смерть наступила внезапно», и в колонке про жизнь между цифрами вздох. Без заглавной буквы пара строчек о том, что почивший любил на завтрак, и неточная сноска на труд его: «Но» и «Театр Кабуки». Что осталось потомкам, о чём горевать и плакать из газет не узнать – так проходит мирская слава, и альбом фотографий усопшего дубликатом неотложенных дней, пожелтевший архив посланий отойдут государству – прямых не имел он близких. Дом уйдёт за долги, а имущество в пользу бедных, и упорным трудом то что нажито – за кулисы исторической правды (туда же – гараж с «Победой»). Тишину не нарушит ни скрип, ни зевок, ни кашель, паутинами время свисает в игре без правил, на темнеющем стикере крупно «цветы Дуняше», и пометка разборчиво мелким «финал не править».

беспрепинаковое

по щиколотку снега во дворе дома стоят как вкопанные братья некровные и свет от фонарей не греет кот облезлый под кроватью растоптанные тапочки в пыли в углу останки скудного улова нетленные потёртый ковролин топорщится и кислый запах плова ползёт туманом в тёмный коридор выходят незашторенные окна и дует в незаклеенный притвор на порванные нервные волокна из пункта А звенит вдали трамвай до Б не доезжая в полудрёме под снегом негазонная трава расплющенная каплями гудрона и где-то бьют часы тринадцать раз и снова бьют наверное контрольный в упор и разбежались сотни фраз затёртые избитые до боли

Пять остановок

Пять остановок на трамвае до поворота по прямой, в тени подъездов байки травят, в соседнем доме капремонт. Как чек на гвоздик день нанизан, «В ДЭПО» – картонка за стеклом, стрекочет вечер на карнизах – во тьме пернат и насеком. Какая муха укусила? На повороте не сойти, гремит рогач, теряя силы, теряюсь в мыслях по пути. Плывёт картинка за экраном, сливаясь в точки на прямой, в холодный воздух дня на грани давно истоптанной кривой.

Кармическое

в будущей жизни стать бы коровой самой священной такой беспонтовой жить на природе не думать о крове и не бояться что все мы потонем в лодке одной заигравшись в бессмертных часики тикая ходят по нервам и пантеон в гомерическом смехе сверху взирает как мир под фанеру пляшет за место под солнечным диском с помощью божьей взбираясь по трупам мёртв рок-н-ролл в поколении диско в малом театре немалая труппа в будущей жизни лучше про нежность про сострадание дальнего к ближним Лакшми любовно качает Ганеши а остальное священная слижет

в лодке...

в лодке, нарисованной на стене, можно против течения, можно «не» двинуть на крайний север, на ближний юг, не волноваться, что буря нагрянет вдруг. без остановок плыть, не жалея сил, и не бояться рифов, запруд, трясин. можно не думать, куда повернёт река, что происходит на разных её берегах, кто впереди, и кто позади, вдали. лодка плывёт, а на рейде стоят корабли – полные трюмы, каюты давно пусты, поочерёдно вахту несут посты, смотрят на лодку, плывущую без забот, рано ли поздно, всё же её прибьёт к обетованной земле по течению лет... но, к сожалению, места в той лодке нет.

кто мы и откуда

когда давление вакуума превышает сопротивление бетонных стен, и стеклопакет в проёме не пропускает, а задерживает, плита сверху – монолитный пресс, а снизу – вязкая непроходимая топь, возникает непреодолимое желание выбраться на свет, став его неотъемлемой частью, смешаться с толпой, утонуть в её шумном многоголосии, раствориться в однородной среде среди чужих лиц в хаотичном потоке моционального коллапса, испытав сиюминутное ощущение причастности к показному внешнему. и на мгновение, поймав на себе случайный взгляд, зацепиться за незначительную деталь одежды встречного, посмотреть в его глаза, и увидеть там себя в комнате с мятыми стенами, нависшим потолком, проваленным полом в полном вакууме.

Безответное

И разум, порождающий чудовищ, и чувства, поражающие насмерть, и к вечеру придёшь – не фрукт/не овощ, наутро не проснёшься или насморк. Куда/зачем/когда? – да потому что! Ответами вопросы не залечишь. На собственных ошибках жизнь не учит, посмотришь на чужие – вроде легче. С годами толще нить в ушке иголки, всё больше интервал, пробел и отступ... А видели, кто знает Джона Голта, читали без ремарок Джейн Остин? Что гордость, если нет предубеждений, что чувства без разумного начала? Куда/зачем/когда? – со дня рожденья! Не спрашивали? Ну... не отвечаю.

Вне людимости

город как город – кварталы домов и улицы с меткой «сплошной». пешеходы бегут на красный, если спешат... и на яркое солнце жмурятся, а на вопрос «как дела?» говорят: «прекрасно!» явно лукавят, но это примета времени – город не любит ущербных и одиноких – кто не вписался в ландшафт его, ждёт тюремная камера или условный в тени без срока. можно, конечно, из города выйти в нелюди. нелюди – это такие же люди, но вне людимости по городским понятиям, счёт неделями им не подходит и, в общем, необходимости в городе нет для таких неидейных особей – им хорошо без кварталов, «сплошных» и прочего. им вне людимости много известно способов как избежать пресловутого одиночества.