Елена Максина

Елена Максина

Четвёртое измерение № 33 (237) от 21 ноября 2012 г.

Подборка: Тринадцатый этаж

Немота

 

Женщина молчит о чём-то личном,

у неё ангина и ринит,

у неё айпод болит на птичьем,

на безличном нокия саднит.

 

Рассказала всё, о чём хотела,

из любви к искусству, не со зла

общие слова пустила в дело,

частные по миру разнесла.

 

Лес междоусобных междометий,

поле идеальных идиом,

сколько букв взошло на этом свете,

сколько запятых на свете том!

 

Как пройти сквозь заросли крапивы

и страницы не обжечь, скажи,

как не зацепить плакучей ивы,

пролетая полем спелой лжи?

 

Как на скоростном автопилоте,

в ветреных витая облаках,

удержать на тонком переплёте

крыльев разлинованых размах? 

 

Цирк 

 

Не надо приучать меня к рукам.

Я привыкаю долго – но надолго.

Не стоит разгораться пустякам,

давая темы милым разнотолкам.

 

А то ведь можно с вывертом и в кровь,

или отказ от корма на неделю.

Оставь себе морковь. Не прекословь,

я не блефую в жизни, в самом деле.

 

Ты дрессируешь. Я даю отпор.

Но страсти накаляются в зверинце:

лев разъярён, тигрица мелет вздор,

а в зрительном Бог знает что творится.

 

Там публика срывается в галоп,

на кухонной арене мелодрама,

и кнут свистит, и пули метят в лоб,

и лапы в волдырях, и руки в шрамах. 

 

Лэйк-Плэсид

 

В лапландской шапке до бровей,

по воле непогоды,

ступай на лёд ловить зверей

невиданной породы.

 

Под волчий лай и птичий смех

по озеру в упряжке

скользи, дыша в медвежий мех

огнём из медной фляжки.

 

Пускай несётся тобогган

семнадцать миль под вьюком

навстречу северным богам,

назло врагам и вьюгам.

 

Пусть ускоряется разбег

и ветер наизнанку,

пусть с каждым годом новый век

сильнее тянет лямку.

 

Пусть будут горы, холод, снег,

и будет свет и слово.

И ты, мой снежный человек,

замедля свой звериный бег,

душой оттаешь снова.  

 

Почти 

 

Обласканный другими, потасканный судьбой,

ты вновь меняешь имя, чтоб стать самим собой.

И что мне остаётся? Узнать тебя в рядах

крылатых иноходцев и ползающих птах.

 

Вот кто-то с неизменной иронией в душе

сквозь хроники вселенной, сквозь тропики мужей,

окинет свежим оком предметы бытия

и бросит ненароком: «Ну здравствуй, это я».

 

Но у меня в айпаде вовсю играет ночь,

как у тебя во взгляде – сорокалетний скотч,

и я в  волненьи струнном, под фуги арф и труб,

влекомая рисунком твоих поющих губ,

наушники срывая, как шапку на ветру,

тебя почти узнаю, но слов не разберу. 

 

Не трогать 

 

«Намазано мёдом. Не трогать!» –

твой постер доходчиво прост.

В тягучий расплавленный дёготь

по самый девчоночий хвост

уйти – не моя перспектива,

да и не твоя каббала.

Но слишком резва и ретива,

безбашенна даже была.

Тяжёлая всё же работа

под сплетни и выкрики «Пли!»

за косы себя из болота

тащить, как из липкой петли.

Но мне не дано по-другому.

Смелей, Парацельс и Прокруст!

Кидайте меня в тихий омут,

в терновый пылающий куст. 

 

Гленливет

 

Голубоглазых лаек лай –

предвестник снегопада.

Н что, пурга? Давай, сыграй

прелюдию Канады.

 

Под леденящий перезвон

грядущей Божьей кары,

рыдай, рыдай, аккордеон,

крещенским перегаром.

 

И белолицая гора,

и озеро слепое

ответят эхом на ура

запеву и запою.

 

Вращайся, месяц Гленливет,

по дружеской орбите,

дробя в бокалы лунный свет

распятий и распитий.  

 

Мышеловка 

 

Тигр своих полос не меняет.

 

Ожидание затянулось. В кошки-мышки играть с тобой –

как с титаника в тёплый уксус мельхиоровой головой.

Сорок весён наизготовку, сорок зим износив до дыр,

Так в  апрельскую мышеловку попадает бесплатный сыр.

 

Кто там мается в ностальгии, с огнестрельной и ножевой?          

Обречённые и нагие с непокрашеной головой.              

Расчитаться на первый-третий. Принимать по одной-второй.

Курс лечения в  лазарете и обратно в весенний строй.

 

Майский сюр. Сумасшедший морок. Не излечится. На века.          

Истреблённая птица Сорок каркнет Умкой с броневика*:            

«Взяли книжки, пора кормёжки. Вот вам, милые, – пить и есть.

Прячьтесь, мышки, полос у кошки ни закрасить, ни перечесть».

 

---

*Умка и Броневик, «Люди под сорок». 

 

Тринадцатый этаж

 

Вишнёвый цвет. Тринадцатый этаж.

Под ветром лепестки идут в атаку.

Я пробую их взять на карандаш –

куда там, не ложатся на бумагу.

 

Весна шалит:  то лето, то зима –

пойми, попробуй,  женская порода.

Когда бы я сама... себя сама

могла понять в любое время года.

 

Сомнения. Ни строчки третий день,

вишнёвый цвет забил почтовый ящик.

Постой, не сочиняй мне про метель,

я знаю цену бурям настоящим.

 

Захлопнуть дверь. Перекрестить окно.

Послать твою весну подальше к чёрту.

И убедиться в том, что всё равно

тринадцатый этаж мой ни при чём тут. 

 

Отрывки из поэмы «Или-Ада» 

 

I

 

Мой поэтический айтишник,

богемный аналитик мой,

отшельник, электронно-книжник,

чужой лирический герой,

литературный самозванец,

макулатурный самиздат,

своей отчизны иностранец,

и сборный брат, и сводный сват –

перекодируй письма эти

таким набором языков,

чтоб одиссей раскинул сети

вдали итакских берегов. 

 

II

 

Бывает – в горе ли, в обиде,

в сердцах возьмёшься сеять соль,

как тут же бык из строя выйдет

и подвернётся колесо.

И ну искать причины ломки,

и тпру! осаживать мотор,

а там опять одни уловки,

и беспредметный разговор

о незадавшейся погоде,

о птицах, что склевали злак,

о недороде в огороде,

о новых ценах на табак.

Казалось, прибыльное дело,

пахать броню – не воевать,

но вот полжизни пролетело,

и колосится внуков рать,

а накормить их снова нечем,

который год не всходит соль...

Так, обругав пропавший вечер,

возьмёшься править колесо.

И, не придумав панацеи,

падёшь, сражён укором жён,

и глух, и нем перед Цирцеей,

и ослеплён карандашом. 

 

III

 

Корпишь над вогнутым квадратом

и треугольным колесом,

и тут тебя настигнет фатум

в мирском обличье Калипсо

и скажет: «Полно! Собирайся,

вот твой таможенный набор:

в поводыри – созвездье майры,

в нагрузку – предсказанья мойр». 

 

IV

 

Оды сея, годы сея,

разворачиваю плуг –

прощевай, моя Рассея,

здравствуй, город Эдембург!

Не взыщите, други, братья,

дети, прочая родня...

Я вернусь в твои объятья,

Пенелопа, жди меня! 

 

V

 

Семь лет – не срок для морехода,

но оправдание греха

для Одиссея-парохода

и для Улисса-челнока.

 

Нет мужика в своей отчизне,

чтоб оценили по уму,

готовься к женской укоризне,

меняй дипломы на суму.

 

Вози набитые котомки

по средиземным берегам,

чтоб позабытые потомки

тебя причислили к богам.

 

Тебе дарованы в избытке

продукты ткацкого станка,

пригрей турецкие пожитки,

а с ними юности меха.

 

Пусть косы преданной Калипсо

тебе во сне щекочут грудь,

не обольщайся видом с пирса,

о бывшей родине забудь. 

 

VI

 

Вскормленный волчицей ли, медведицей

и впитавший лавр и кориандр,

этот вкус не слюбится, не стерпится,

милый мой Парис ли, Александр...

 

Ведомо, бесценны эти пряности,

знамо, драгоценен этот дар,

эта прядка светлой конопляности,

этот кардамоновый загар.

 

Соли не кради у божьей братии

и не пробуй специи с ножа,

милый мой, услышь молитву матери,

не ходи в Еленины мужья. 

 

VII

 

В жарком фаргелионе,

в холоде полнолуния

скучно сидеть на троне,

взвоется от безумия.

 

Эти мученья Трои

автором вслух замечены –

даже богам порою

хочется человечины.

 

VIII

 

Timeo danaos et dona ferentes,

но как отказаться от редкого дара,

когда утопаешь по горло в моменте

и хочется Троей сгореть от пожара.

Замки посбивать на затворах приватных,

Пегасом пробить эти книжные стены,

и взять под узцы... и отправить обратно.

сама виновата, Елена, Елена... 

 

IX

 

Ну, вот и всё, моя Алёнушка, апрель оплакан на двоих,

чернила выпиты, на донышке – твоя весна и этот стих.

Готовься к выходу, заложница, войска противника сочтут

весь список девичьих оплошностей, весь гороскоп мирских причуд.

 

Всё, что спалила, что растратила, что раздарила задарма,

зачёркнуто троянским катетом – как равнобедренна зима!

Всё на виду, и от раскаяний и громкой славы не спасут

ни укрепления стихами, ни бумаги фиговый лоскут.

 

И слепок сапога армейского, и нелюбимую мозоль,

и заливной каток эгейского, и нерастраченную соль –

отмерят всё, ни грамма лишнего, клинком бумажного ножа

и занесут в науку книжную в мужском порыве куража.