Елена
Куприянова

Влюбиться за час

влюбиться за час и ещё полтора потратить на то, чтобы выпить вина и чёртову жизнь рассказать до утра, ты раньше ушёл – позвонила жена. расстаться и два с половиной часа потратить на скрипку с оркестром и без, проветрить и выгнать её голоса гулять в наш волшебный, заплёванный лес. остатки вина – в унитаз, и ковёр – под снег, на балкон, чтобы шерстью продрог с досады, что ты за собою увёл немного любви между дел, между строк.

День

какое счастье быть живой проснуться, радоваться утру с пустой, бездумной головой как будто ночью кто-то мудрый ответил, и услышал ты не услыханное ни разу открыл глаза – вокруг цветы стоят у изголовья в вазах и долгим, долгим этим днём в непрекращающемся лете весь день, представь, что мы живём в таком несовершенном свете но совершённом и большом ведь было сказано в начале что получилось хорошо хоть, видимо, не идеально.

Голые люди

голые люди не развязали бы мировую войну голый мужчина не сядет на трон а голая женщина не прочитает отчётный доклад это ли не причина вернуться назад к младенческой неодетости к лежанию на груди кричанию «не уходи» к безответственности и беспечности к недавно родившейся сущности без предупреждения нежности рифмуется с легкой небрежностью рифмуется с неожиданной нужностью от средизимней расхристанной южности солнца не стыдящегося яркости неприличной окружности голые люди конечно, не взрослые – дети особенно, на рассвете.

Случай на воде

регата под предводительством капитана яхт океанского класса, моторных и юрких, подобрала на рейде лодочника Капитона, на вёслах плывущего к незабвенной возлюбленной Нюрке. и всё б ничего, но капитан по имени Агния не удержала – ветер крепчал – дорогую ей шляпу, и в шляпу попала летевшая издали молния, задев своим шаром корму недешёвого шлюпа. тогда Капитон заключил капитана в объятья за талию и зазвонил в корабельную рынду, по нашему – колокол, а Нюрка в бинокль троекратный картину беды наблюдала и плакала, пела прощальную песню, и плакала.

Та же Клязьма, только осень

та же Клязьма, только осень, тот же дом, но красят стены, жжёт рябина, зелень сосен золотится к переменам. перебесится погода, под периной, на матрасах будет холодно полгода, в желудёвый, винно-красный перебродят все напасти и уймутся в белом цвете, кто-то скажет новой Насте то, что раньше бредил Свете. чтоб свести концы с концами, те, кто врозь, проснутся вместе, те, что жили близнецами, разлетятся через месяц. вроде – стих, но не по теме, приблизительный, не точен, я иду в обнимку с тенью, та же Клязьма, только ночью.

Прорывает дождь

когда прорывает дождь кто-то сказал: я люблю тебя кто-то снял чайник с огня кто-то подумал: я не люблю, и ушёл кто-то взмахнул иглой пропустил шёлк через её восьмую струну через отчаявшуюся страну пропустил ток сказал: хорошо и не ушёл а кто-то умер, когда кто-то держал в ладонях его лицо и шептал в его уши что кто-то родился в этот момент родились девяносто пять малышей и один из них взял верхнее «до» в этот момент начинается дождь.

Клязьма та же, но совсем другая

Клязьма – та же, но совсем другая осень, птица в день четвёртый после лета бьётся за стеклом закатным остро, яростно в стекло дурного цвета, день не выдержал, пораньше к горизонту так прильнуть торопится, охота к звёздам астробоким, гори-ясно, гори, чтобы... хоть до поворота.

Я прихожу на берег моря

я прихожу на берег моря никуда не направляясь и не торопясь ложусь пятками к прибою дотрагиваюсь до волны брызги летят мне в лицо ты приходишь ниоткуда садишься рядом, прикасаешься к моим волосам и я наконец могу рассмотреть твои руки а когда устаю от солнца, я беру твою ладонь, накрываю ею глаза сквозь пальцы видно немного неба и чёрные, красные, синие вспышки но этого никогда не произойдёт.

Ни слова

ни слова не сказать и не услышать ничего в ответ как прозвучат слова – запомнить но не внешним слухом настроить внутреннее ухо на молчаливый разговор поддерживать неважный спор в ответ – получится прощанье вечерней улицы, печаль и какофония, чтоб голоса не различать когда-то в декабре получится прощанье глупость несусветная мука и соль, сургучная печать о ночи ветреной во сне бумажном в январе однажды нам удаётся промолчать.

Конец романа

поставил точку и обнаружил, что вышел в поле через покосы идёт дорога, и даль, и небо вдруг превратились в его свободу, в его неволю неподалёку от пограничных окраин Хеба, с обложкой пыльной давнишней книги, в столе забытой. он лёг на землю, увидел горы, скалу над морем чтоб отделиться от обрамлённой картины быта ища синоним несовершенства, как рифму горя. и кто-то скажет: здесь лаконично, воздушно, круто и завершённо, но так абстрактно, что просто плохо а он обратно взглянуть захочет в конце маршрута и убедиться – что снова дома, как в детстве в Сохо.