Елена Крюкова

Елена Крюкова

Четвёртое измерение № 33 (561) от 21 ноября 2021 г.

Терминал

Книга Жизни

(Фрагменты)

 

Реанимация

 

Каждый вдаль уходящий отсюда – преданье.

Каждый вон уходящий отсюда – сказанье.

Каждый плачет, и рот зажимает простынкой,

Где печать лазаретная – словно поминки

По тому, кто лежал здесь, теряя дыханье.

Набирают во шприц зелье, травы и вина.

Обнажают не вены – венцы, копи, стразы.

Я в стерильной больнице, как ангел, безвинна.

Я грешна и грязна, да, любовь, ты зараза.

Да и зло так летуче! Я переболела

Злобой, местью, чужой и чумной чёрной ложью.

Эпидемья без края, судьбы и предела.

Хуже лести, страшней бездыханного тела.

Ухожу по грязи, облакам, бездорожью.

Я лежу, лязг чугунной той, панцирной сетки –

Распоследний оркестр, хрип и стон партитуры,

Птицы нотами виснут на инистой ветке,

Вон, в окне. Плачу вусмерть, рыдаю как дура.

 

Ты, земля моя, вновь тяжело захворала.

Ты кладёшь корни-руки поверх одеяла.

Стонут люди, чтоб срочно их всех оживили.

Ты, земля моя, льёшься больничною лавой

Бесконечных смертей, солонцово-кровавых,

Лёгких злые ошмётки – последние крылья:

Чуть взмахнуть... улететь – или кануть в бессилье,

Безразделье, бесстрастье, безлюбье, бесславье.

Никому неохота во царствие навье.

 

Эти синие маски, седые бауты,

Эти туго-завязки последней минуты,

Эти мука-скафандры, что снять только ночью,

Да и ночью не снять, стоя спи, ешь воочью,

Это быль, и ты в ней – измочаленный доктор,

Ты устал уж молиться, в уколах ты дока,

А в смертях ты неграмотный, нищий мальчонка,

О, подайте минутку, звенящую тонко,

Той старухе, похожей слезой на ребёнка,

О, подайте ей жизни шматок, протяните

Между сердцем и Богом упругие нити,

Горше режущих звёзд, горячей всех вулканов,

Только врач ты, больная уже бездыханна,

Только врач, и могущество жалких уколов –

Лишь стеклянные сколы.

Лишь в курилке, взасос, на отлёт, папироса:

Mortem. Нету вопросов.

 

Все распяты вы в той оживляльной палате.

На живот повернись! И дыши так ритмично!

Ты корова и лось, ты медведь и синичка,

Лезвиё топора новой казни опричной,

Да, ты плюнуть готов в рожу рока проклятье –

Только горе безлично!

Врач, вставай. Ты пойди на беду белой грудью.

Размотай белоснежную марлю безлюдья.

Маска, шлем, кислород. То чужая планета.

Скорой помощи тлеет в огнище карета.

Окна крестит зима. Птицы молча, в остуде,

На зимы белом блюде пернатым ранетом

Застывают, подобны металлу, полуде.

С проводов – во мандорле фонарного света

Гибнут, падают.

Бьются в сугробе, как люди.

Птицы, ветра народец, они ж тоже люди,

Лишь конец – без ответа.

 

Я лежу вверх лицом. «На живот!» – мне – приказом.

Заболела недаром, кошу рысьим глазом,

Зверьим оком, багровы белки, раскалённы,

В кровеносных сосудах, набрякших влюблённо,

Я ещё вижу Мiръ! Он мне – песнею, сказом,

Он мне Библия, ночью Корана алмазы,

Все мои Первокниги, стальные вериги,

Кровохарканье страсти, жемчужные миги,

Повторить не моги, проиграть не могу я

Эту заново жизнь! дай чужую, другую!

Жилы выдрать с корнями! и сердце, и печень!

Пересадка мне лёгких, горящих, что свечи,

Ах, ещё ведь не вечер,

Доктор, буду я жить?! Я всего лишь волчица,

Тёпло брюхо моё, мой волчонок мне снится,

Я деревня, окрайна, река и столица,

Я – погибшей Почайной – от злобы отмыться,

Ты сожми мои голые плечи!

Я лежу вверх лицом! Потому что земля я!

Я дышу пред концом, я раскольно пылаю!

Я зверьё и птичьё, вороньё, баба-сойка,

Кройка я и шитье, я охотничья стойка

Покрова на Нерли! гибну в гуле и гуде!

Хриплый колокол мой, он орёт: люди, люди!

Медью жжёт лазарет! он тату набивает

Изнутри! жизни нет! почему я живая?!

Я теперь родилась?! иль я завтра рождаюсь,

Здесь, на койке больничной, старуха седая,

Золотая девчонка, чудная малышка,

Я визжу талой скрипкой, пищу нежной мышкой,

Грохочу я, литавры в последней Девятой –

На излёте заката!

Вот расплата!

 

Я согласна быть в этой палате распятой –

Я согласна сгореть – стать навеки проклятой –

Обвернули чтоб этой, с печатью, простынкой –

Унесли – и в мешок, что мрачнее суглинка,

Только чтоб, люди, люди, вы живы остались,

Мягче воска и шёлка, сильней лютой стали,

Зеркалами в осколки вы не разлетались,

Чтобы сны не глядели о пьяной печали,

Чтоб детей зачинали, кроваво рожали,

Чтоб любили друг друга – в Раю, как вначале,

На руках чтоб друг друга по-детски качали,

Чтобы струнами арфы январской звучали,

Чтобы дымные войны в меня вы втоптали,

Только чтобы никто больше... в белой остуде...

Белых мошек давя на немом одеяле...

Где труба аппарата змеёй расписною,

Вся в узорах письмён – над тобой, надо мною,

Запредельной зениткой, застылым орудьем,

Бесполезною пыткой нависла над грудью...

Люди, люди, о люди...

* * *

 

Мама, тебе холодно! Ты застудилась,

Простудилась на сквозняке.

Мама, не покидай мя, сделай милость,

Не уходи налегке.

Ты никогда на Мiръ не роптала,

Шила его полотно –

Ночами простёгивала одеяло,

Пока рано, пока темно...

Утром будильник, звон озверелый,

Стальные колокола...

Мама, я под одеялом вспотела,

Захворала, и все дела!

И нет, не пойду я сегодня в школу....

Крохи смахну со стола –

И в рот... и боль – усмешкою голой...

А жизнь – была?.. не была?..

Мама, ты моя милая мама!

Я вот сейчас, как ты,

В дырявую шаль завернусь упрямо

Тут, на краю пустоты.

А печь пылает, а печь стреляет,

Над головой летит

Знамёнами красными... пёсьим лаем

Стегает, плачет навзрыд...

Не надо плакать, печь моя, печка.

Сельское, свет в облаках,

Берёзы, белого воска свечки,

Кладбище – в трёх шагах

От кубово-синей, небесной иконы,

Широкой, как Мiръ немой –

Ты там лежишь, фитилём спалённым,

Измятой пустой сумой...

Оденутся кости плотью и кровью.

Да только нескоро, нет.

Паду к зелёному изголовью

Твоих панихидных лет.

И буду так стоять на коленях

Средь милых тонких берёз,

И тихо молиться меж поколений,

Не отирая слёз,

Распахнуты створки, оконные рамы,

И мокрая тряпка в ведре,

И моешь ты окна, милая мама,

На синей майской заре,

И тянет ромашковый тайный ветер

Тягостным сквозняком,

И будет день, а за ним и вечер,

И ночь, тёмный в горле ком,

И голая шея, и голые руки,

Смеёшься, мама, взахлёб,

А завтра в неизносимой муке

На красный я рухну гроб,

И буду валяться, простоволоса,

Молиться, рыдать и выть –

Крошиться хлебом, сыпаться просом,

Водой разливанной плыть,

Сквозняк свечу задует во храме,

Сойдёт на шёпот кондак...

Не уходи, дорогая мама.

Не уходи во мрак.

Слава героям

 

Я всё думаю: а те, кто умирал на войне?

Кто сейчас погибает в диких войнах земных...

Вот куда они уйдут? Где лежат на дне?

Там, на дне земляном, средь корней золотых?

 

Кто их, бедных, безымянных, теперь отпоёт?

Панихиду закажет, суровый сорокоуст?

Лишь на улицы в праздник выплеснется народ,

Выше, выше плакат воздымет, Неопалимый Куст.

 

Слава! – мы кричим, вопим, хрипим, спохватясь.

Слава, слава героям!.. – неужто надо, чтоб жить,

Небо жизней отдать?!.. втоптать их во землю, в грязь,

А потом на знамени – славой – золотная нить...

 

Слава, слава героям!.. а нынче героев нет.

Умирать не хочет никто. Ни сейчас, ни тогда.

В вещмешок утолкали Мiръ. Мать поздний обед

Подаёт на стол. Ломается хлеба слюда.

 

Обжигает щёку осенней полынью слеза.

Не вернёшься, сынок! Это знаю я кровью всей.

Но крещу тебя на прощанье, плакать нельзя,

Лучше рюмку последнюю выпей, и мне налей.

 

Стукнет дверь. Так на плахе стучит топор.

После выстрела так в плечо отдаёт приклад.

Этот Мiръ – всего лишь военный хор,

Трубы медные, торжество, военный парад.

 

Слава, слава героям!.. И ты герой, мой сынок.

Только в это поверить я до сих пор не могу.

Не хочу. Этот Мiръ, как человек, одинок.

Приголублю его. Поцелую. Не дам врагу.

 

Снимок жёлтый, ломкий на заиндевелой стене:

Колкий иней времён, колокольный звон, коревая сыпь.

Я все думаю: родной, как же ты умирал на войне.

Ты приди хоть во сне. Погляди на мою ледяную зыбь.

 

Сын, святой мой, я омою все раны твои.

Сын, герой мой, да я тебе не славу шепчу –

Обнимаю тебя, умираю от слёз любви,

Головой припаду к обожжённому твоему плечу.

 

Гимнастёрка пахнет потом, кровью, солью, зимой.

Ты скажи мне, сынок, открой, где у тебя болит?

Я не верила, что ты умер. И ты вернулся домой.

Лишь во мне одной – все распевы всех панихид.

 

Обнимаю тебя! Обнимаешь меня! В оглашённом огне

Догорела война. Руины дымят. Трубку курит Бог.

 

...я всё думаю, Господи: как же все, кто погиб на войне,

Ведь они возвращаются, Господи, все, только дайте срок.

* * *

 

Отец!.. Грозой на небо не восстану, нет.

Струится сверху странный, пьяный свет:

Шатнётся вдаль, качнётся вблизь, –

Шепну невнятно, по старинке: о, вернись.

«Я не вернусь...» – ну что ж, я скорби не боюсь.

Я скорбью, как твоим вином, упьюсь:

Той самогонкой синей, деревенской,

в инее бутыль –

Стеклянный, оловянный ли костыль.

Глаголь, отец, с небес душе моей!

Я стану все безумней и смелей,

Добрее, злей, теперь уж всё равно.

Отец, ты ночью всей глядишь в окно.

Ты заслоняешь мя от угольна мешка.

Главу возносишь мне до звёздного шестка.

Поёт петух мне славу! Тьма-гора

Всё надвигается. Отец, кричи: пора!

Да я готова. В путь пожитки собрала.

Колечки, крестик вымела голиком из угла:

Кот закатил меж тощих половиц –

Упала пред святой иконой ниц...

Отец!.. Воззри: ужели я не проспала?

Я рано встала, зашумела, как ветла,

И жду, когда дверь стукнет, и войдёшь,

О, на меня, малую, как похож...

Отец, не убоюся злых людей.

Они горят на сковородках площадей.

Истлеют в пепел. Зла все меньше, чем добра.

Отец!.. сегодня меньше, чем вчера.

Не мёртвой ты! О, ты, отец мой, не в земле,

А там, на лучезарном корабле,

Между орудий, отгремел неравный бой,

Железо палубы, течёт, кровава, боль,

Ах нет, с художниками ты навеселе,

Танцует рюмка на отчаянном столе,

Целуешь мать, она смеётся как дитя,

В окне метель – протяжна и дика...

Отец!.. Ты, грешник, нечестивых порази.

Мя защити от ужаса грозы.

Моим врагам душой поставь заслон –

Война, ведь это... на рассвете... страшный сон...

В далёкий путь я за тобою увилась!

Я не боюсь! Пусть яма, вопли, глина, грязь!

Я лягу в землю в беспощадной мгле –

А ты шепнёшь мне: дочь!.. я не в земле!..

«А где же ты?..» – шепну тебе дрожаньем рта...

Рыданьем сердца... храмина пуста...

Отвален камень... Ангел, зимний весь,

Метель да звёзды, шепчет: он не здесь...

А где же мы, любимый мой отец?!

Так, значит, смерть – не слёзы, не конец?..

А где же мы?.. мы здесь?.. или уже ушли

За радугой, по ободу земли,

За матерью, за дедом и отцом,

За огненным началом ли, концом,

Котомка виснет за моим плечом,

Иду по жизни, плачу ни о чём,

Иду по смерти, выгибу времён,

Отец, ты куришь, гаснет небосклон,

Вдыхаю всей любовью крепкий твой табак...

Отец, постой

Не уходи

Во мрак

Лунный памятник

 

Я сиюминутностью жалко молюсь.

Слова её злые опять забываю,

Кастрюли немыты, от края до края

Пусты, не наполню едой: ну и пусть.

Костлявая рыба, святая крупа,

В тумане, во мраке горит сигарета.

За мной эта слежка. Свобода – судьба.

Надзор – колдовство: наговор с того света.

Минуту сию – во звезду обратить!

Бессмертным клеймом

Наложить миг постылый!

Течёт по дыханию красная нить,

Кровавый мой шов – от Луны до могилы.

Я вижу душой: кровью хлещут дожди.

Я знаю: у завтра есть только сегодня.

Ты милости, друг, от народа не жди.

Ты милостью, враг, утешайся Господней.

Вчера я – младенец, ору в пеленах.

Вчера я – лишь дочь, провинилась, рыдаю.

Вчера я – невестин, весь в инее, страх

Пред брачною ночью: от края до края

Любви...

 

     Умирает единственный друг.

Судьба? Эпидемия? Случай? Зараза?

Круг света больничного, солнечный круг.

Последней Луны приговор и проказа.

Сегодня сказали. Куда он ушёл?

Ты медленно крестишься, страшным размахом

Себя осеняешь, души суходол,

И сердце пылает пожарищным страхом.

Муж молча глядит. Память вечная, да!

Небесное Царствие! Боль бормотанья...

Мы если уйдём, то уйдём навсегда.

Ни звука. Ни стука. Ни вздоха. Ни званья.

В больнице какой? А когда отпоют?

В каком же бесстрашном, распахнутом храме?

Псалом и кафизма: немного минут

Светло прорыдают – растают меж нами.

Немыты кастрюли. Вставай и готовь,

Умри у плиты, обливайся слезами.

Ни Богу, ни времени не прекословь.

Ты слышишь, ты видишь великое пламя.

Горит, полыхает великий очаг.

Идёт красный дождь. Вон, колотит по крышам.

Наш ужин, родной. При судьбе. При свечах.

 

А музыка рядом. Всё горше. Всё тише.

Уходит минута. Уходят года.

Любимый, глядишь обречённо и кротко,

А в мисках железных – простая еда:

Картошка варёная, лук и селёдка.

И греем мы руки над паром живым.

А зеркала скосы все бьются и бьются,

А лица мокры, слёзы льются и льются,

И тает блаженный, подлунный наш дым,

И шепчем невнятно посмертный мы стих

Сухими губами, слепыми словами,

Из древнего золота вынули их,

Омыли слезами, обтёрли ветрами,

И видим мы, сквозь полоумный туман,

В сияюще-хлорных, зеркальных палатах

Мученья последние друга и брата,

Рыданий врага заревой океан.

И тихо в окно молодая Луна

Глядит на семью, что рыдает над хлебом,

В виду плащаницы холодного неба,

Без нити золотной, без края и дна.

* * *

 

Память. Шампанским не поминают.

Водкой, и кус ржаного – поверх

Рюмки. Какая ты ледяная,

Жизнь. Как жжётся твой дикий смех.

 

Пост великий. На дне бутыли

Капля. Дрожит холодильный шкаф.

Мой отец. Тебя не забыли.

Рюмку греешь в военных руках.

 

Пуля в ладонь. Свело контрактурой

Руку правую. Так держал

Штурвал, рулевой мой, штурман хмурый,

Порт не запомнен. Забыт причал.

 

Память. Какая долгая память.

Жизнь. Какая малая песнь:

Вот сенокос, а вот и пажить,

Дьявол не нажит, а Бог воскрес.

 

Праздники, о, шампанское льётся,

Сыплются бешеные конфетти.

Память – звездою – на дне колодца.

Если можешь, прости.

 

Нежно поставим полную рюмку

К жёлтому фото. Засохнет хлеб.

Ты со снимка глядишь угрюмо

Поверх судеб.

 

Ты со снимка глядишь, улыбкой

Старую дочерь целуя свою,

Будто ещё я в родильной зыбке,

Не у забвения на краю.

 

Жемчугом рыбьим – твоя могила

В зимних водорослях полей.

Память. Твоя великая сила.

Нынче помянем. Налей.

Возвращение оттуда

 

Хочу вернуться – туда.

Хочу вернуться – оттуда.

......................................................

 

Ну какие твои года?

Жизнь целуй, жемчужное чудо!

Ты кусай её жаркий пирог,

Дёсны жадным соком кропящий!

А щербатый церковный порог –

То для дряхлых, нищих, пропащих...

 

А до старости – далеко

По ночам не крутит суставы

По утрам кипятишь молоко

Для ребёнка всея державы

Захочу – и ещё рожу

Захочу – возьму из детдома

 

Жизнь пока за подол держу

Эта дура мною ведома

 

Только вдруг в безгласной ночи

Пред холстом что отцом закрашен

Руки вздымутся – две свечи

И глаза станут – две свечи

Станет холоден мир и страшен

 

И в себя загляну до дна

Тьма

Метель

Фонари

Остуда

...................................................

 

И пойму я

Что я – одна

И уже вернулась

Оттуда

* * *

 

Не уходи.

Уходят все во тьму.

Я пустоту бесследно обниму.

 

Не уходи.

Все врут, что не уйдут.

А сами погостят лишь пять минут.

 

Не обмани!

А руки протяни.

О, вместо пальцев у тебя огни.

 

Ты ими горько светишь в темноте.

Не уходи. Окажешься в нигде.

 

Земля оденет кости чернотой.

Червь проползёт дрожащею чертой.

 

Чертог суровый. Твой дворец дощат.

Сработан деревянный твой бушлат

 

На славу. На поминки. На ирмос,

Что бормочу волной последних слёз.

 

Пою солёный мой, последний стих

Тебе. Уход неумолимый тих.

 

Не может быть!

...всё может. Всё – уже

Случилось. На последнем рубеже

 

Стою. Реву. Лицо зальют дожди.

Тону в огнях. В слезах. Не уходи.

 

Иль дай собрать в дорогу котому.

Уйду вослед.

В рыдание.

Во тьму.

 

Уйду, любимый, за тобой вослед.

...гляди, а жизни не было – и нет.

 

Нет! Жгучая – павлиния – была!

Пьянящей рюмкой на краю стола!

 

Мела сугробы звёздная метла!

...не уходи. Гори в ночи дотла.

 

Гори, свети – руками и лицом,

Да не дрожи, не бойся пред концом,

 

Гори, пылай, осыпься весь золой,

Ты, не святой, пока ещё живой,

 

Единственный, в полночи полыхай,

Горящий человечий каравай,

 

Костром лети в неумолимый мрак,

Бесстрашный, бешеный, безумный стяг,

 

Полночный факел ты, язык свечи,

Огнём кричи, да только не молчи,

 

Ещё успеешь выкрикнуть огнём,

О чём не спеть, не вымолчать о чём,

 

Ещё минуту пламени иль две,

Горят власы на бедной голове,

 

Горят глаза, слепые от любви,

От шёпота последнего: живи!.. –

 

А жизни – нет...

Да ведь и смерти нет!

Лишь золотом – во тьме – горящий след.

 

И я несу патлатую свечу!

Не уходи!.. – рыданьем бормочу

 

Распев мой знаменный, живое демество...

Не уходи! Не будет никого

 

Взамен тебя!..

Луной горит чело...

Не утешай. Поплачу. Ничего.

Иллюстрации:

живописные работы Владимира Фуфачёва.

 

Акцент-45:

Владимир Фуфачёв, живописец, график. Член Союза художников России. Лауреат премии им. Н. Фешина (Российская Академия художеств), Большая медаль арт-проекта «Драгоценная планета» (Париж, Гран-Пале), лауреат международного конкурса «Золотая кисть» (Москва) и др.