Екатерина Янишевская

Екатерина Янишевская

Четвёртое измерение № 9 (285) от 21 марта 2014 г.

Подборка: под зимним нечаянным солнцем

* * *

 

здравствуй, Иуда

да нет, разумеется, не обиделся. всё в порядке,

ведь кто старое помянёт – тому глаз вон

я нормально. и, вроде, неплохо ребятки

иногда подают идеи, помнят древнюю Иудею,

ездят кушать в кафе «Хеврон»

если хочешь кого-то из нас увидеть –

прежних твоих приятелей и приятельниц

в новой их свят-апостольской красоте

заходи в любой день,

кроме пятницы, страстной пятницы

в это время мы на кресте

 

кусто

 

я утащу тебя на своё русалочье дно где слова больше не нужны

мы поселимся в батискафе гуру по имени жак ив кусто

там познаешь мой сокровенный страх увидеть тёмную сторону у луны

проснуться в городе где нет катастроф переспать с женщиной лет за сто

 

мы умрём в один день – так сказал мой знакомый гарсон

обслуживающий кальмаров на затонувших пароходах

а ещё он сказал что ты спрятал в карман нелегальный миелофон

он уже барахлит – вот что сделала с ним вода

 

представляешь мурены мне чешут что ты приплывёшь к любой

кто мормышкой покормит со скользкой как линь руки

вот дурёхи мурены. ты мой психотропный морской ковбой

никому не отдам эти сладкие плавники

 

а тут ещё феодал кусто поучает что время идёт метать супер-икру

так бы осенью сделал в своём эскимосском иглу

любой счастливый осётр

я ему говорю перестань жак ты умер ты мёртв мёртв мёртв

ты сел на рыбу-иглу

 

* * *

 

я узнала секрет, мой друг.

расскажу его всем подряд.

больше всего о любви говорят нелюбимые

больше всего говорят

больше всего церквей там, где в людях нет святости

раздают презервативы на улице тем, у кого нет секса

а как громко смеются те, кому чёрствы простые радости,

кто не может найти себе места

а вот и я, человек с двумя высшими незаконченными

тремя невыученными иностранными языками,

обезврежена, раскурочена, обесточена,

но размахиваю руками, чтобы ты

меня видел, мой друг с вертолётов и вездеходов

несмотря на засилье ветров и вьюг, на непруху и непогоду

и ни слова любви тебе, друг. ни в одном и е-мейле. мнимых –

никаких изречений сердечных и точек в ряд.

ведь я знаю, что больше всего о любви говорят нелюбимые

 

больше всего говорят

 

* * *

 

у таких как ты всегда рыльце в пуху, в облаках голова

руки по швам и глазища так пристально-пристально голубят

только нежные ткани ценишь – легких девочек в кружевах

а что я… а куда мне там до тебя

 

у таких как ты всегда есть темечко, родничок

жены-дети на полупальцах – дрессированная семья

венский кофе без пенки – чтоб не слишком уж горячо

а я… да куда там я

 

да куда же там мне до тебя до упрямых высоких лбов

ветер волос ерошит и платье совсем велико – кАк мир

в бардаках, в сквозняках, в вечных траблах моя любовь

в плену у съемных квартир

 

у таких как ты ключ не подходит к замку, а замок – к ключу

такие как ты спешат, хоть и не к кому им спешить

не удивлюсь если вместо люблю скажешь я за вас заплачу

не смеши.

 

дека-данс

 

спишь не с теми с кем хочешь и даже не с теми с кем можешь

шепчешь девам-дикаркам на ухо павших героев мифы

ты – оноре де бальзак, но где шагреневая у тебя кожа

ты – поэт-футурист, но где твои гениальные рифмы?

 

ты можешь быть тем, чье имя найдут между строк в Новом Завете

ты можешь стать и родным лжецом и нестерпимой обузой

но если ты сам караваджо, то почему не рисуешь портреты?

где твоя лира, ангел? где твои блюзы, блюзмен?

 

и пускай у тебя нет платинового альбома, тяжелый рокер

железный кузнец, не сковавший еще ни одной подковы

я верю в тебя и ни в кого больше. так верят только пророкам

и докторам, дающим надежду на новый приток крови

 

цена

 

прошло сто два полка. но ты держался

в тебя стреляли градом. ты держался

тебя никак не взять на дурака

 

все уезжали к морю. ты остался

все улетали к небу, ты остался

в конце концов сдержал сто два полка

 

тебя ругали матом ты мужался

тебя пахали трактором мужался

ломали – говорил я не из тех

 

смотрели страшным взглядом не боялся

рычали диким тигром не боялся

и с чаем грыз в прикуску едкий смех

 

и жгли тебя огнями – был спокоен

водою заливали был спокоен

и никогда не прикрывал рукой оскал

 

и вдруг заметил на щеке былинку

коварную внезапную былинку

противную занятную заразу

колени подкосились как-то сразу

и ты упал.

 

* * *

 

и челки уже нестерпимо редки, и джаггер в наушник сипит негромко

Че обесценился, выдохся как легенда. где-то просыпался твой молодецкий пыл

незаметно для всех засучив рукава, ты сметаешь в совок обломки

всего, чем ты раньше был

 

а хозяева жизни тебе говорят о прошлом, учат тебя быть жестоким

никого не жалеть, не сворачивать с выбранного пути

тебе нечего возразить: ты влюблен в легкость бабочки,

в солнце, спешащее к нам с востока

остальное тебе претит

 

и в полудреме мечтаешь: положен конец совещаниям-завещаниям

и ты снова пацан в тертых джинсах – бежишь домой за вещами

их совсем ничего. пара удочек, кепка.

в подъезде ребята

родные, знакомые, дворовые –

вместо скучных коллег с их словами – приемами болевыми

 

ржавый велосипед прозябающий в сальной гаражной чаще

воскресает.

и ты такой юный, такой по-наивному настоящий

мальчишки, похожие на тебя, уступают места в трамваях

а в машинах – не выживают

 

расстегни наконец пиджак. лето в самом разгаре.

как славно совпался случай

не внимай напущениям тех, кто считает себя всех лучше

кто считает себя всех любезней, слащавей, выше

кто спит крепче и даже ровнее дышит

 

как же страшно, должно быть, тебе безо всякой карты и компаса

каждый день рассекать город взрослых, лелеющих свои комплексы

 

* * *

 

если уж милая что-то пьешь то изволь допивать, изволь

если к морю тогда не забудь собрать мидии до прибоя

говоришь, уважаешь закуски, ликеры, нарезанный карамболь

но что ты знаешь о честности перед самой собой?

 

обожаешь воздвиженку, водку и тюркские грубые имена

на айпод заливаешь нью-ейдж, раскрашиваешь фракталы

до утра лихорадишь. бессовестна и больна

и что ты врешь поездам как ты ждешь меня на вокзале

 

если уж милая что-нибудь куришь то набивай с лихвой

и любая музейная дверь распахнется без всякого там ключа

я не вспылю – разденусь, всю ночь проведу с тобой

но что ты знаешь о том, как тебе обо мне скучать

 

* * *

 

вот он, небойша, который без спросу приходит ко мне ночами –

начало любого конца и конец начала

клекот неулетевший птицы, скольжение локтя по еще довоенным перилам.

это идет небойша – кому только говорила

немного отпит и кленовый сироп и водицей разбавленный кофе – подарок другой державы.

и небойша стоит на пороге. встречай и жалуй.

с портмоне из созвездий, с глазами, кефиром и ряженкой с вечера налитыми.

в похоронке небойши неверно расставлены запятые

небойша раскладывает патроны по плошкам,

китайским фарфоровым блюдцам, исследует книги в нише.

небойша читает коэльо

небойша плюет на ницше

небойша в боснийской наплечной сумке находит начес на свитер.

небойша теперь хохмач, литератор, хипстер

небойша становится популярен среди подростков,

его узнают, как когда-то кобейна, чуть раньше – цоя

небойша, ты много знаешь, ты много видел, скажи мне, кто я.

дочь темных подъездов, племянница брашова, гордость польши?

– земля под босыми ногами в тылу небойши.

 

* * *

 

снова бросаешь мне под ноги астры, снова хвалишь свое совершенство

снова в аптеке горчичник и пластырь, снова соборы – Василий Блаженный

снова подъезды, бандиты, засосы, крапленые карты, сургуч, передряги

растянутый свитер, потертые кроссы, все важное снова на чайной бумаге

в тетрадную клетку, в линейку, в заплатку. и снова заминки, и снова закладки

и снова вокзал, ожидание, поезд. и в снег по колено, и в воду по пояс

и снова за руки годами не взяться. и снова молебны, форзацы, абзацы

и шквалы молчания, и литры бульона. простуды уборщицы, смерть почтальона

усталость, паласы, палацы, матрасы. какая там совесть, какой еще статус

не хочешь уйти и боишься остаться

 

* * *

 

первая ласковая любовь случилась в дубровнике. вот представь

узкобедрая маленькая француженка стриженная под мальчика. танцы

на столе до упаду. пивные разводы. он читает меню с листа

для нее. и хорватия просится в лоно франции

 

первая раскатистая любовь случилась под бостоном. бывший раб

разведенка-француженка с фамилией заканчивающейся на –ич

в бычью шею вцепилась зубами. и осталась бы в этом клоповнике до утра

если бы не истекшая виза и страх перед пограничниками

 

первая настоящая любовь случилась у нее непосредственно в мулен-руж

пожилой галисиец цыган-полукровка лет двадцать не видевший дом и мать

приписав я люблю вас к обложке подкинул в гримерку «прощай, оружие»

ей, неграмотной. впрочем, а знал ли он? мог он знать?

 

* * *

 

корабли улетели в печали. в печати – письма. в бумагу – семга

патриотов подвозят на катафалках, патриархов – на лимузинах

каждый вечер целуешь мне бедра – целуешь корсет в тесемках

как хорошо. мы с тобой пережили зиму

 

никогда не хватает денег на билетики и жвачки

банкомат выдает купюры по соткам. беспечный климат

на реке по старинке стирают прачки под звездами мокнут крачки

как хорошо. мы с тобой пережили зиму.

 

на балконе пахнет талой водой и вчерашним снегом

кошачьей мочей в подъезде. соседи невыносимы

из кино узнаю что фрида была никем без ее диего

как хорошо. мы с тобой пережили зиму

 

завтрашний поезд утащит нас прочь из этой берлоги. сонно.

ждет блестящий лас-вегас, брно, каракас. ждет лима.

я ныряю в твой запах. ты кажешься мне бездонным.

 

как хорошо. мы с тобой

пережили

зиму

 

* * *

 

 первый раз оказался сильным, когда никто его не просил

вынул себя из петли и руки не дал об угли обжечь

вспомнил манку из детства, в жару – абрикосы, а в самый мороз – кизил

и тарани с базара – костлявая соль да желчь

 

первый раз оказался взрослым когда никто не хотел, чтобы он взрослел

собрал чемоданы вылез из всех не своих домов арендованных им квартир

представлял в голове войну, перекрестный допрос, приговор, расстрел

смачно плюнул под лавку, спросил продавца в бакалее а где тут ближайший тир

 

первый раз оказался смелым, когда ни к чему совершенно было смелеть ему

застегнулся под самое горло, купил себе лыжный костюм, промокаемый анорак

вечерами шатался по улицам прятал волосы в локти тонул в сигаретном дыму

как-то раз даже в театр и в ложе дождаться не мог бутерброд, антракт

 

первый раз распланировал время когда ежедневник в цене наконец упал – тем лучше

первый раз купил галстук когда стало пошлым на галстуки тратить шелк

первый раз она закрыла двери на самый хитрый замок и спрятала где-то ключик

первый раз он сказал открывай, я твой. я к тебе пришел

 

* * *

 

мэри пожалуйста не забирай у меня билет

не отменяй мои самолеты и коньяки

у тебя есть зимний пушистый плед

а от меня одни сквозняки

 

я вернусь к апрелю и мы выпьем ром

и я спою тебе как пират

о лихе – оно обернется добром

о чудо-горе арарат

 

мэри я прошу чтобы ни одной слезы

ни одной – ты пообещай

я привезу тебе в банке чуть-чуть грозы

и таинственный корень в чай

 

мэри я плохо воспринимаю на глаз

тяжесть прощальных лиц

мэри я бросил уже столько пьявок и метастаз

столько упрямых ослиц

 

у них каждое очередное «люблю» –

словно сказочка без начала

поэтому мэри когда я это говорю –

я хочу, чтобы ты молчала

 

* * *

 

до времени спиц и шарфов и высокого воротника

осталось всего чуть-чуть. может быть, час с небольшим

я умею спасать от себя, от портвейна, от сквозняка

от не взятых людьми вершин. реже – от сдутых шин

 

а ты – на досадное зло. так бесконечно хорош

и не просишь тебя спасать – кем-то выкормлен еще до…

не идешь на осенний зов, на весенний азот не идешь

каждый вечер я жду в кафе. апельсиновый сок со льдом

 

приносит мальчик-бармен. другим напиткам – отказ

неудобный я компаньон, не напиться – скрестив ножи.

не отведать бездумный секс. не сгубить поволоку глаз

 

до времени спиц и шарфов. до времени птиц и крестов

 

всего один час с небольшим. куда ты опять спешишь?

 

* * *

 

утро начнется с двух пшиков баленсиага. дорога в светлое завтра

перекрыта из-за ремонта на целое лето. конец цитаты

если ты помнишь я не из той европы, где гренки едят на завтрак

я не люблю прошутто не признаю фритатты

 

мне до сих пор страшновато теряться в разверстой пасти

капитолиев, форумов, арок и колизеев

звать закуски на новый манер: мне пожалуйста, антипасти.

и я ношу эмигрантские платья – приманки для ротозеев

 

и все что я могу рассказать о моей европе – ее принято звать восточной

до небес здесь возносят культурный львов и ругают киев

удивительно: время течет иначе – страшнее, дольше. я знаю точно:

мы уснем на подоле, проснемся совсем другими.

 

тебе никогда не понять ни меня, ни мою европу. я пропитана ей как пончик

спина еще помнит надежные верхние боковые любых плацкартов

и не скрыть ни одной туникой, ни спрятать под ламовым мягким пончо

шрамы-родинки городов той другой европы. ее не найти на карте.

 

* * *

 

каким было бы бесконечным счастьем по утрам делить с тобой кашу и разговоры

предлагать тебе лучший кусок в тарелке последнюю ложку хлопьев глоток кефира

охранять с тобой город от воеводы, от невиновных – тюрьмы, пустую суму – от вора

ты – мой горячий завтрак, английский полдник, густая подлива, поданная к гарниру

 

каким было бы бесконечным счастьем припрятать для тебя под подолом

горсть самых острых индийских специй и пончики с яблочным настроением

все забыть для тебя: имена и числа, существительные, правильные глаголы

и неправильные глаголы и личные местоимения

 

оставить в памяти только мастику, сироп кленовый, аптечный экстракт женьшеня

комбинации хлеба и соли, масла и рыбы, изобилия чувства и чувственной голодовки

радость нового дня, и внезапно имбирное, пряное, слегка даже пьяное жжение

поцелуев под зимним нечаянным солнцем на каждой автобусной остановке

 

Свободный поиск

Club Vylсan

Club Vylсan

kingvulcan.com