Екатерина Малофеева

Екатерина Малофеева

Все стихи Екатерины Малофеевой

* * *

 

Бог проходимок и шарлатанок сделать её хотел фавориткой.

Слёзы мои жемчугами станут, только бери и нижи на нитку.

Тонкими пальцами вьёт рассказы, гладит и гладит – всё против шерсти.

Боль мою плавит, потом алмазом принарядит свой венчальный перстень.

Мы любовались на небо с милым – кошкой прокралась, сманила лестью,

Хрупкость запястий легко цветила звоном хрустальным моих созвездий.

Змейкой кошмарные сны украла, переписала с нуля сценарий,

Шифры, стихи, адреса, скандалы – всё засушила к себе в гербарий.

 

Список пропаж доведя до сотни,

Таю, как снег. И уже сегодня,

 

Недосчитавшись имён и сказок,

Летних ночей и осенних красок,

Майской луны, вёсен, полных солнца,

 

Я не проснусь,

А она –

проснётся.

 

* * *

 

В мире законы свои, мой ангел,

 

Хочешь победы – и бьёшь прицельно,

хочешь успеха – заходишь с фланга.

Дарит фортуна улыбку шельмам,

лгуньям, обманщикам, аферистам.

 

Глупо считать что-то в жизни вечным,

Глупо считать что-то в страсти чистым,

Верить в правдивость чужих «до встречи».

 

Стая живёт по уставу стаи,

Время бежит по своим канонам.

Правда одна, и она простая:

Хочешь быть счастлив – не будь шаблонным.

 

Каждый хоть в чём-то, но уникален,

Автор историй и личных истин.

Девочка-пай/покоритель спален –

каждый кому-то любим-ненавистен.

Каждый из нас был обманут –

брошен мужем/любовницей/музой/другом,

Был нагрешившим и был святошей,

предан, потерян, убит, испуган.

Выгонят – ищешь других пристанищ,

вылечат – снова наносят шрамы.

 

Драмы – банальны, пока не станешь

Главным героем банальной драмы.

 

 

Взрослея

 

Сказочный мир под обложками яркими тянет, запретные сказки зовут.

Эхо несёт «неверморрр» хриплым карканьем, путаясь в кронах, лаская листву.

И карнавальные Синие Бороды жён непослушных ведут на расстрел.

Плюшевым крошевом, жадно распоротым, школьными снами – в труху, пыль и мел –

Тихо осыпавшись, детство закончилось, хвойным ковром нашу юность устлав

К ласковым прозвищам строгим встав отчеством, нежную суть остальнив в твёрдый сплав.

 

Где-то блуждает тропинками топкими бесова наша слепая любовь.

Писем нечитанных – целыми стопками, стопками водки полна до краёв

Тайная комната в правом предсердии, скрытая папка внутри диска «цэ».

Душу мою черти крутят на вертеле, дьявол читает, меняясь в лице,

Записи нервным, неправильным почерком на дневниковых страницах анкет.

Спело под рёбрами жгут червоточинки, змейкой взрезая извилистый след.

 

Волк у порога, прикормленный, тянется страхов с ладони слизать монпансье,

Льдистая боль крылья пустит стеклянницей в лёгкие, лучше бы насмерть – и съел.

Ты потерпи, детка. Это – взросление. Больно, противно, иначе – никак.

Все успокоится более-менее, время загонит под темный свой флаг,

Манит кнутом, анальгином, леденчиком, лечит, пугает, меняет всех нас

От карамельных улыбок младенческих и до последних предсмертных гримас.

 

выбор

 

высоток вдаль панельные гробы

наш спальный стикс несёт по сонным волнам.

и дразнит фатум блеском «может быть»,

не говоря нам «да» определённо.

 

пакуем в хостел «рай» мы вещи, но

рекламный жар маняще жжёт под кожей.

и ничего пока не решено.

монетку брось – любой исход возможен.

 

когтит мне выбор левое плечо,

царапаясь, держась за ткань все цепче,

и крутит бог, задумавшись, волчок

в финале голливудского «inception».

 


Поэтическая викторина

* * *

 

Где сердце – пусто. Худа. Обрита. И вместо крыльев – саднят обрубки.

Но как-то дышит – с ужасным хрипом, внутри так ломко, легко и хрупко.

И вся изнанка – теперь, как поле для операций. Ломайте с хрустом.

Что хуже боли? жизнь-после-боли –  ни обезгневить, ни обесчувствить.

А всё снаружи – сплошная рана, всё жжёт от давних его касаний.

Хирург ошмётки сшил филигранно, но память боли – всё неустанней.

 

Вставай, ты сможешь.

 

И, спотыкаясь,

иду к воротам чужого рая.

Нет сил бороться, я каюсь, каюсь.

 

Но я – живая.

Пока – живая.

 

* * *

 

город спит под покрывалом из июньских обещаний,

из надежд на перемены

 

(прошлым летом не сбылись),

 

я своё забыла имя – нет поэта безымянней,

напеваю сонных улиц заоконный вокализ.

нижней нотой – пьяный шёпот припозднившихся прохожих,

верхней нотой – смех соседки

 

(курит, глядя в тёмный двор,

в телефон бормочет сладко: «спи-до-завтра-мой-хороший»,

улыбается, закончив нежный глупый разговор)

 

фоном рядом, из сто пятой, гневно плачет телевизор

льет безадресно,

в пространство,

в никуда речитатив,

 

домовой из сорок первой дребезжит в шкафу сервизом,

он обижен на хозяйку – снова в гости, не спросив,

из соседнего подъезда привела подругу-дуру

 

(прогрессивно заявляет: в этом мире мы одни)

 

стонет поезд-полуночник, ветер впишет в партитуру

новый голос, засмотревшись на сигнальные огни.

загулявший кот на крыше завывает в темень неба,

трётся спинкой об антенны, проклиная прошлый март,

 

городская ночь – как сказка, справа – явь, а слева – небыль,

 

в ней о прошлом ностальгия,

предвкушения азарт,

искры ласк, до боли жгучих,

отголоски снов и песен.

 

электричество желаний зажигает фонари,

 

манит сумрак прогуляться, он безбрежен и чудесен.

кто не спит – того кусает ночь под кожей изнутри.

 

* * *

 

Город стал стеклянным шаром, искряной и кружевной.

Все смеются, все по парам, хлопья снега – пеленой.

Только лёгким диссонансом стынет жуть в моём окне –

Мёрзлый тополь в реверансе машет мёртвой лапой мне.

По-январски белоснежно, свет – хрустальная вода.

 

Страшно мне – не буду прежней,

я не буду никогда.

 

Растворяю вместо кофе я кристаллы темноты.

Залпом пей при катастрофе – и тогда спасёшься ты.

Заструится тьма под кожей, обжигая, словно йод.

Стану чище, стану строже, страх отпустит, боль уйдёт.

Дымом, ладаном, мускатом и прохладой манит мгла.

Лёгкой тенью на закате ускользнуть за дверь смогла.

Зеленеет изумрудом полумесяц изо льда.

 

Страшно мне – живой не буду,

я не буду

ни-ког-да.

 

* * *

 

город улицы вьёт ручейками под старыми крышами,

я дворами иду – не была здесь чертовски давно.

город соткан из слов, мне не сказанных близкими бывшими,

из билетов на море, совместных походов в кино,

из признаний ошибочных или ошибок непризнанных,

из забытых картинок счастливых студенческих лет.

мне из окон домов снова машут любимые призраки,

не зовут заглянуть, просто дразнят: «тебя больше нет».

и пакетом играется ветер, бросает под ноги мне,

мерный шаг мой сбивает большой целлофановый кот.

слишком часто мы были к другим неоправданно строгими,

мы жалеем теперь, но к закату и это пройдет.

я в маршрутах запуталась, индексы стерлись нечаянно,

номера телефонные время из мыслей крадёт,

разрываются связи, что были так тщательно спаяны,

я считаю потери и вижу, как страшен подсчёт.

кто-то сверху смотрел, как ищу я обрывки и ниточки,

ржавый винт, забавляясь, под рёбра мне, бедной, всадил,

провернул, ещё раз – так изящно когда-то был выточен,

намотал мою душу легко и рванул из груди.

 

я держу на ладони – живую, прозрачно-непрочную.

не спасти целиком. я, решившись, сжимаю кулак,

рву её пополам, и под ногти слова лезут клочьями,

лоскутами ползёт моя боль, и не склеить никак.

схороню половину в аллее под старыми ивами,

мою тень обернули в сырую они темноту,

пусть мой город хранит её – мертвую и молчаливую,

корни цепко изнанку его тротуаров плетут.

половинку вторую я грею губами и пальцами,

страхи таю её, застывают они в карамель,

пусть она не боится, дрожащая мелкая зайцево –

я под сердцем совью из мечты для неё колыбель.

обещаний охапку дают: «мы увидимся–спишемся»,

а подранок у сердца смеётся: «хоть ты-то не ври!».

 

и мы едем домой,

и колёса стучат о несбывшемся.

мне легко и светло,

только пусто

и пыльно внутри.

 

* * *

 

драмы/истерики/ссоры/проблемы

 

люди ведомы. ты тоже ведом. кто – лучезарной звездой Вифлеема, кто – пятизвёздным икс-о коньяком.

 

клеммы/контакты/скачки напряжений

 

всё заискрило, зови помогать! люди в спецовках без лишних движений режут проводку, ворча: «вашу мммать»

 

ноты/аккорды/мелодии/тоны

 

ставь нашу песню на вечный репит. с первых секунд, безнадёжно знакомых,

колет и колет

туда, где болит.

 

тянет и тянет,

как мощным магнитом,

как назовём нашу ложь-без-любви? машешь рукой раздражённо: «иди ты!

 

не отпускает –

хоть как назови».

 

 

* * *

 

Ей – выметать чужие сны из-под твоей кровати,

и со скамейки запасных звонить всегда некстати,

И – через ноющую боль – просить тебя о встрече:

«ну обернись, ну соизволь, не будь бесчеловечен».

 

Тебе – всё задавать вопрос: «когда отпустит дуру?»

и не рассматривать всерьёз её кандидатуру,

Не отвечая на звонки, отмалчиваться твёрдо,

таскать простых на шашлыки и звать на море гордых.

 

Бывает так. И не ищи ты в этом виноватых.

Какой небесный бунтовщик смешал вам к чёрту карты?

Бывает. Всё наоборот. Отвлёкся архитектор,

и – жизнь не в такт, всё мимо нот, и перепутан вектор.

 

Я не осмелюсь полюбить, уже не раз научен.

Вдруг кто найдётся? Может быть, но это редкий случай.

Печально ходят по земле потерянные люди.

 

И каждый – лжец, и каждый – слеп,

 

И каждый – недолюблен.

 

если болит

 

ввысь закладывать виражи, пристегнулись и по-ле-те-ли.

смотришь сверху на чью-то жизнь – там занудливый сторителлинг:

кто родился, родил – и в гроб, кто, спиваясь, о вечном пишет,

раскрывая все темы в лоб, повышая накал страстишек,

ну попробуй давай забудь, как драло нас в огонь и клочья,

а не выкупил кто-то суть – время выпарит соль из строчек.

 

рваный ритм колючих слов хаотично кардиограмму

пишет. где-то летит любовь к безнадёжно счастливым самым,

одиночество под балкон пишет мелом «моя навечно»,

шпарит солнечный ацетон, марта сахарно-леденечный

растворяя хрусталь и лёд, добавляя в коктейли улиц,

геометрия вьёт и вьёт в неэвклидовом сити-улье

из задачи про точку «Б» в точку «А» серпантин дороги,

и наощупь слепой судьбе незнакомцев за лица трогать,

в полумраке ища своих, ошибаясь, но шрифтом Брайля

не напишешь, хоть как крои, монологи исповедален,

карты наших случайных встреч, шифры спрятанных переписок,

нам архивы не уберечь – гильотиной бьёт биссектриса,

разрубая нас пополам, и, забившись в уютный угол,

морщась, трёшь на предплечье шрам – там, где город нас сшил друг с другом.

 

в пыль, в обломки, в золу, в угли, топчем прошлое. хирургию

эту к чёрту.

 

еще болит – это значит, что мы живые.

 

Заброшенный дом

 

Город – амвон для высоток-свечей, многоэтажных чистилищ,

Топят закаты его в сургуче, солнце в конверт опустили.

Серую пыль производственных зон и постсоветских окраин

Дворники-вихри метут. Обнажён двор без листвы, маслом тает

Выбитых стёкол сияющий лёд. Пахнет дождём и аптекой.

И председатель на сходку зовёт паству загробного ЖЭКа.

Слово берет делегат нежильцов: «Снова долги по квартплате,

Место свободно за третьим кольцом в детском саду-инфернате,

На Новодевичьем дачу сдают, маленький славный участок,

Старый погост – и престиж, и уют, что ещё надо для счастья?»

 

Эхо целует разрушенных стен контуры, сумерки тушью

Скрадывать тянутся в беж и сиен пыльный подъезд равнодушно,

Известь чешуйками пепла на пол падает, змейками трещин

Время рисует тончайший узор, штора неснятая плещет,

Ветер полощет забытую ткань, лапой мохнатой играет,

Лифтовой шахты высокий стакан звёздами полон до края,

Пламя созвездий крутили волчком, в небо рассыпавшись звонко.

Память баюкал заброшенный дом, кутая, словно ребёнка,

В бархат искристый, шуршащий, ночной, в ласковый мартовский сумрак.

Жмётся котёнком к ногам домовой, плача о прошлом бесшумно.

 

* * *

 

знаешь, бывает – ты греешь ладони днём у живого лесного огня, пламя искрится и ласково стонет: «дай себе волю, потрогай меня». не мазохист и не огнепоклонник, как родилась эта сладкая жуть?

 

знаешь, бывает – стоишь на балконе, смотришь на землю и тянет шагнуть, сесть на перила, ногами болтая, перекурить – и в последний полёт. идиотизм, но ты знаешь – бывает. ногти в ладонь, понемногу пройдёт.

 

знаешь, бывает – ты смотришь на рельсы, вдруг из тоннеля металлом дохнёт, тянет сойти на пути – ну осмелься, тронь этот провод, давай же, вперёд.

 

знаешь – опасно, но тянет и тянет, шаг, только шаг, а за ним – пустота. кнут и текила, молитва и пряник – как мне заставить себя перестать думать о том, как шагну к тебе снова и задохнусь, словно в пропасть скользя.

 

знаешь, бывает, но я нездорова – тянет шагнуть, хоть и знаю – нельзя.

 

* * *

 

Из невесомости морской – шагнуть в песок, в земную тяжесть.

Как мне сказать одной строкой о том, что даже в сто не ляжет?

Я выходила из любви, мне камни в кровь кусали ноги,

И ослепила, отрезвив, простая мысль – смеются боги,

Смотря на то, как мы, слепцы, бежим чужой судьбе навстречу.

Вполне себе забавный цирк – дешевый, странный, бесконечный.

И все мы теми, кто ушёл, когда-то были или будем.

 

Прибой целует мой подол

И шепчет: «вы смешшшшшшные, люди»

 

* * *

 

Из чего мы сделаны, мой ангел, из чего за краем сшили нас? 

 

Слеп закройщик, крепко держит штангель, измеряя длины наших трасс. 

В заготовку высыпает случай, ложку зла, щепотку сладкой лжи, потрясёт и лепит из шипучей смеси чью-то новенькую жизнь. 

 

Из чего мы сделаны? 

 

Из боли, из любимой музыки и книг, из того, чему не учат в школе – сам наощупь ищет выпускник доказательств с мукой пережитых новых аксиом и теорем, по-щенячьи ласковых открыток, сдуру адресованных не тем, маминых улыбок и укоров, слёз и смеха будущих детей, пьяных задушевных разговоров, плановой замены запчастей у хирурга под закат дороги, 

 

Из последних фото на портрет, 

Из креста, поставленного в ноги, 

Из пути назад в небесный свет. 

 

Истина всегда многоэтажна, но она мне кажется простой – 

 

Из чего мы сделаны? 

Неважно. 

 

Важно – что оставим за чертой.

 

* * *

 

Когда ты взрослеешь, ты больше не вечен,

приходят сомнения в собственных силах.

Судьба заблудилась – виновен диспетчер.

Она к тебе тихо дорогу спросила,

Махнул не туда – адресат одинокий

за чаем вечерним вздыхает о прошлом.

 

И потенциальный клиент наркологий,

и тот, кто мотает по велодорожкам

Круги за здоровье, считая маньячно

белки/углеводы, – равны перед Богом,

Равны перед шансом просчётов пустячных,

что рррраз! – и послужат последним итогом.

 

Когда ты взрослеешь, ты веришь в случайность,

в нелепые смерти, в болезни невинных,

Ты стал одиночкой, ты больше не стайный,

всё меньше – о книгах, всё больше – о винах.

 

Когда ты взрослеешь, всё злее обиды,

ты крутишь и крутишь в уме разговоры,

Недобрые взгляды и реплики чьи-то,

и с близкими глупые, давние ссоры.

 

Когда ты взрослеешь, всё меньше резервы

прощения, сил, допустимых ошибок.

Становится милая девочка стервой,

а искренний мальчик смеётся фальшиво.

И вроде любого отбреем-умоем,

и вроде циничен, и шутишь так тонко.

 

А где-то внутри ты паническим воем

исходишь:

 

«А можно остаться ребёнком?»

 

 

* * *

 

Ловить за хвост обрывки рифм и много пить (грешна, грешна),

Саму себя уговорив – я не больна, это весна

Ломает ногти о стекло: «Впусти меня. Держись, сестра».

Дыши, живи. Не рассвело ещё пока, но до утра

Осталось чуть. Не омрачай – всё заживёт. И тёмным сном

Расстелет май твою печаль, развеет в сумраке сыром

Весенних ласковых дождей. Хоть ноет старый перелом,

Не очерствей. Не охладей. И – пусть со сломанным крылом –

 

ты полетишь...

 

Но – видит Бог –

Я лгу себе. Неумолим

Простейший факт – бесцветен, строг

И пуст мой мир.

 

Ведь я не с ним.

 

металл

 

в огненных тисках землю сжал пятой злой стихией металл,

соль её – ружейная сталь, рваных ран в нечистых бинтах –

сотни, мир – осколочный ад, сколько их, чужих неживых?

блеск патронов, гроздья гранат из-под чьей-то грязной полы,

прибыль – смерть на деньги менять. взламывают грунт изнутри

сплавы из живого огня, тащит в бесконечный бэд-трип

крови медный вкус на губах, хрома скрип под шагом сапог,

«сжалься!» крик – уже не мольба, а надежды жгучий глоток.

дрожью от вольфрамовых ласк не насытить жадную тьму.

 

ржавый успокоится лязг, визг станков в сернистом дыму

воем свёрл и скрипом цепей не нарушит жуть тишины.

и нельзя того, кто отпет, со скамьи вернуть запасных.

мир агонизирует наш, в гниль и пыль рассыпан людьми.

 

Боже, если новых создашь, то давай-ка их вразуми.

 

* * *

 

Мы существуем, пишет Сьюзен Зонтаг,

          лишь чтобы кто-то нас запечатлел

На ярком фото. Где за горизонтом

         мы потерялись? Робок и несмел

Любой в попытках отыскать дорогу

         к чужой душе и очертить абрис

Своих побед. Я верю – каждый смог бы.

         Мы потерялись. Дай нам Бог найтись

И написать хоть пару резких строчек,

         что бьют насквозь. И пулей у виска

Напоминают, как наш мир непрочен,

         все мы – слабы, а смерть – всегда близка.

Пусть наша боль разбитым бриллиантом,

         занозой в лёгких колет, режет, жжёт.

А мир, вообще-то, многовариантен,

         и каждый выбор – новый поворот.

Самообман в халате санитара

         вколол в плечо глоток щадящей тьмы.

Смеёмся, плачем с фотографий старых.

         Мы потерялись. Потерялись мы.

Всё изменить и в новую реальность

         шагнуть – легко. О прошлом не жалей.

 

И перестань листать паранойяльно

         чужие судьбы в поисках своей.

 

* * *

 

на рогах качает месяц ошалевшую звезду,

если город станет тесен, подмигни – и я приду.

лес зовёт и манит песней страшных грёз и пряных трав,

майских снов полынной взвесью оболгав, обняв, украв,

хмарью-гарью, навью-явью, марой-мороком дразня.

босиком по разнотравью – догони давай меня.

на ветвях русалки сушат утонувший небосвод,

повели чужого мужа в бесконечный хоровод.

леший путает и кружит, пьяно топчет мягкий мох.

мглу лесную пьёт из лужи древний козлоногий бог.

хмелем, дымом, сладкой лаской заведу тебя во мрак,

полуночной взрослой сказкой – сделай мне навстречу шаг.

 

…ты очнёшься рано утром, злой, продрогший, сам не свой,

под небесным перламутром, пенной снежной бахромой.

спотыкаясь-чертыхаясь ищешь путь к себе домой,

звон серебряный трамваев в голове дрожит больной.

и до вечера похмельно вспоминаешь, как в бреду.

 

звёзды город колыбельным нежным сумраком скрадут.

тополя макнёт в чернила ночь, ведёт по небесам.

было?

не было?

приснилось?

я смеюсь – гадай-ка сам.

 

* * *

 

Наш город стоит на могильных камнях.

               Мы – дети его, мы – легенд персонажи,

На тёмных его родились площадях,

мрак стал нам одеждой, а ночь – макияжем.

От нашего смеха сжимается грудь,

мурашки по коже от наших рассказов.

И если ты всё ещё хочешь уснуть,

совет по секрету – спи ночью вполглаза.

 

Проснёшься – о ужас! – ты в ванне со льдом,

багряные шрамы и ломит всё тело.

Портье усмехнётся: «Месье, подождём,

резекция совести – плёвое дело».

Развейся в кино – а то что-то знобит.

Иголка в сиденье (садись осторожно)

С запиской: «Теперь ты не сможешь любить,

саркомой души заражён. В неотложку

Звони, ты успеешь, быть может, спастись,

с утра завезли пару порций вакцины».

Но нет, уже поздно. Теперь берегись,

прощайся с родными, глотай витамины.

 

Ты можешь бежать, но зачем? И седым

ты станешь за пару ночей в нашем сити.

Растаешь ты в пепел, в лавандовый дым.

На память гостям наш рекламный магнитик:

«Не нужно гражданства, прописок и виз,

забудем про деньги, долги, документы.

Немного привыкни, чуть-чуть обживись…

 

И welcome творить городские легенды!»

 

немое кино

 

ночь – сепия и тёмный карандаш, в лохмотья шёлк небес грозой разодран,

наматывает дней хронометраж незрелищный немой кинематограф.

 

молоденький запутал сценарист сплетения сюжетных криволиний,

подсказывает мне из-за кулис. я, фразу оборвав посередине,

пытаюсь в зале лица разглядеть. мешая в жестах мат и «авва, Отче»,

застывший в кинескопном янтаре, с экрана машет сурдопереводчик.

 

прекрасно черно-белое кино, а жизнь – не монохромная палитра,

и поздно или рано цвет иной понадобится вывести в субтитрах.

 

устала, где мой чёртов хэппи-энд? я спрашиваю –

 

пауза в этюде –

и снова льётся аккомпанемент,

 

читаю по губам: «его не будет».

 

* * *

 

Отвести бы глаза, но нет сил. Обнимаешь её? Ну вас к чёрту.

Видеть тех, кого раньше любил – как смотреть на портреты post mortem.

Так фальшиво играют в живых, в объектив глядя прямо и строго,

Пока смерть не ударит под дых: «собирайся-ка, глупый, в дорогу».

 

Наши старые фото листать – как «Титаник» мотать на начало.

Так тиха океанская гладь, так смеются и машут с причала

Обречённым на скорый конец. И становится зябко и жутко.

Так и наша любовь – не жилец, несмешная Господняя шутка.

 

Я смотрю

И смотрю.

И внутри

Всё немеет.

Я – соль, прах и пепел.

 

Видишь тех, кто ушёл?

Не смотри.

А не то ненароком ослепит.

 

 

* * *

 

под кожей моей ядовитый цветок шершавые крылья свои распустил,

заразу не вытравит ни кипяток, ни хлор, ни цианистый, ни девясил.

качает мохнатыми стеблями он, чуть тронешь – и ранит, реви – не реви,

кому-то – гербера, кому-то – пион, а мне – чертов символ твоей нелюбви.

он ребра колючими листьями шьёт, кусает за сердце проклятая гнусь,

когтистыми лапками льёт в ранки йод (подольше помучить), когда отвернусь.

и вырвать бы с корнем, но корни – везде, вросли в мои сны и ушли в глубину,

решишься и дёрнешь – тогда быть беде, а я добровольно в беду не шагну.

я не пожелаю такого врагу – щекочущей боли и злого огня,

но свой ядовитый цветок берегу,

 

не будет его – и не станет меня.

 

* * *

 

правду-на-ночь, мой ангел, тебе расскажу. говорят,

что полезнее правда, чем лживые сладкие сказки.

 

у ни-разу-не-преданных-женщин глаза оленят,

они смотрят наивно на мир – и всё в розовых красках.

и пульсируют нежно под кожей у них роднички –

незаросшие бреши на бархатных юных сердечках,

только тронь – сразу чувство

(взахлебнавсегдавопреки)

в руки просится, льнёт к приласкавшему слепо, беспечно.

 

у однажды-обманутых яркие буквы «за что?!»

между прядей волос ядовитым неоновым светом

оползают в коктейль, за подол их цепляют пальто.

«просто так!» – жизнь плечами пожмёт, нет другого ответа.

 

у обманутых-дважды во взгляде сквозит пустота,

безнадёжная стыль – как покрытая снегом пустыня.

бейджик «Жертвенный Ангел (вам можно меня растоптать)»

на груди поправляет и цедит двойное мартини.

 

а предавшие-нас из-за тёмного смотрят угла,

черноту своих мыслей небрежно накинув на плечи.

пару жизней назад нелюбимая первой ушла –

только слёзы чужие их бедное эго залечат.

 

ну не плачь, ангел мой, да пошла эта правда к чертям,

я рассказчик плохой – ни единой не стою слезинки.

лучше старую сказку на ушко тебе передам:

 

«где-то каждого ждёт в этом мире своя половинка…»

 

* * *

 

Просто наши биоритмы перестали совпадать.

А в истории кредитной злой инспектор нам печать –

«Без просрочек заплатили все взаимные долги».

На стандартном апостиле я размашисто: «не лги».

И украсит старый паспорт новый штампик – «больше нет».

Я смогла бы (хочешь на спор?) сохранить нейтралитет.

Ты теперь уже учёный и свободный (благодать),

Ведь шалавистых девчонок – так запойно целовать.

 

Где найти на нас похожих? Я гуляю дотемна

И в лицо смеюсь прохожим, кто-то спросит: «ты пьяна?»,

Не поверит, переспросит, срочно вызовет патруль.

На твоём балансе – осень, на моих часах – июль.

 

Где мои ориентиры? Я стараюсь их найти,

Но паршивки-дезертиры потерялись по пути.

Вооот мои шальные звёзды – снова дразнятся с небес.

 

Слишком глупо, слишком поздно.

Были «вместе» – стали «без».

 

семейный праздник

 

разливается март в капель, отражается в лужах город,

солнца спелая мирабель по каёмке бежит фарфора,

и застолья шашлычный дым примиряет старушек вдовых

с тем, что весело молодым за бокалом и разговором.

 

накрахмаленной буквой «пэ» развернулись столы в тенёчке.

помидорчики, канапе,

братьев, бабок, сватов и дочек

в ярком свете раёшном в пляс хороводный пускает праздник,

сёстры старшие пьют, смеясь, незамужних злорадно дразнят.

 

после сытая кружит муть, перекурим – и вносят тортик.

память рода не обмануть, и, застывший в миг анте-мортем,

кто-то плачет, не пряча глаз, кто хохочет, обняв соседа.

 

хоть с небес неживым на нас поглядеть на таких обедах.

 

* * *

 

Семьи бывают счастливыми, крепкими

               или на ласку совсем небогатыми.

Всё, что в осколки, прихватим прищепками:

               метрами площади, общими датами.

 

Кровными узами крепко повязаны,

намертво сшиты мы клятвами брачными,

Сплетнями, шёпотом, криком, рассказами,

смехом, слезами, чужими удачами.

 

Грузом вины неоправданных чаяний

давят семейные мерки на ближнего,

Вышел за рамки – свои нескончаемо

пилят: «давай ампутируем лишнее».

 

Если обидят тебя неумышленно,

думаешь – Боже, куда ненормальнее –

Строже судили свои, а не пришлые.

Близкие ранили хуже, чем дальние.

 

Дёргали больно за тонкие струночки,

вросшие вглубь, в беззащитное самое.

Вот и таим в разговорах полуночных

суть сокровенную, прячем под шрамами.

 

Как франкенштейны, из планов родителей

скроены наспех. Лекала утрачены,

Но на подкорке шаблон убедительно

голосом мамы диктует задачи нам.

 

Кто одинок – обделённые, бедные,

жить без родни – это всё от нечистого.

Ссоримся насмерть, стоим до победного,

после мириться бросаемся истово.

 

Копим под сердцем, храним, как жемчужины,

старших советы, на землю нас сбившие.

Семьи бывают плохими, недружными,

 

Но

никогда

не становятся

бывшими.

 

* * *

 

Слышали новость? В четверг с утра небо держало большой совет,

И председатель сказал: «Пора что-то менять. Среди всех планет –

Только у нас за войной война, только у нас без вины – на крест,

Каждой ошибке – своя цена: в петлю, в монахи и под арест.

В вихре крестин-похорон-женитьб люди забыли о нас совсем.

Хватит их раем уже дразнить, адом пугать, как детей, – зачем?

Пусть их – живут и живут себе, новых рожают, спешат стареть.

Если свободу вручил толпе, нет больше смысла брать в руки плеть.

Хочешь им счастья – так сразу дай ключик к мечте, покажи маршрут.

Разве им будет твой нужен рай? Слушай, оставь их, пускай живут».

 

Только в ответ усмехнулся Бог: «Воля дана, чтобы встать с колен,

Выбрать свою среди ста дорог. Если кто верует – тот блажен.

Как-то я, знаешь, устал от слуг – скучен церковный парад-алле.

Люди вернутся ко мне, мой друг, – пусть поблуждают пока во мгле».

 

«Что в протокол записать, Господь?

Мне документ отправлять в Синод, сразу бы копию подколоть».

Ангел склонился, строчит в блокнот:

 

«Жизнь испытает огнём и льдом, звёзды мерцают в конце пути.

Там тебя ждёт настоящий дом. 

 

Верь.

И ты сможешь его найти».

 

* * *

 

Смутные призраки новых строчек тянут за пальцы, ломают почерк.

Месяц лениво качает ангел, звёзды нетрезво танцуют танго.

Пьёшь, как целуешь, – легко и жадно.

Не обернувшись, уйдёшь – и ладно.

Кто же так любит, скажи на милость?

Я ворожила, гадала, снилась – ты отмахнулся от снов и песен,

Наши качели уравновесил, серпик поправил на небе пьяный,

                                                                     звёзды отпаивал валерьяной.

Всё просто взял и вернул на место, а мне одной – ни небес, ни блеска.

Как без тебя пережить мне холод?

Светит хрустальным огнём мой город.

К новой зиме не готов, обижен, что в декабре мы не стали ближе.

Шанс повстречаться (совсем ничтожен) дразнит, кусает, щекочет кожу.

Калейдоскопом летят недели, скоро куранты мой год разделят,

                                                                     перемешают «потом» и «перед».

 

Может, вернёшься?

Я буду верить.

 

 

Суета сует

 

Ну что мы с тобой всё кричим о любви, послушай: в небесном палаццо

Бог смотрит на третьем «Архангел-TV» / реалити – не оторваться/,

Отвлёкся, и рыжий шалун – Божий кот – катает клубок наших судеб

Под креслом, и, путая, ниточки рвёт. Теряются в хаосе люди.

 

Наощупь блуждают в мирской суете, в тумане не видят дороги,

И всё не на месте, и рядом не те, смешались слова в диалогах.

Чужие мужья лисьи тропы плетут к чужим неприкаянным жёнам,

Морзянки сердечной летит перестук безадресным диапазоном.

И с завистью смотрим – сбылись у других мечты сокровенные наши,

Из всех исторических неразберих – сейчас ералаш ералашей.

Не знаем ни верных путей для себя, ни солнца, ни правды, ни веры,

Живём, унывая – уходим, скорбя, в загробную тусклую серость.

Разводят руками в приёмном врачи, мечети горят и часовни.

 

По попе газетой уже получил усатый нахальный виновник,

Увидев отчёты, зампред министерств эдемских решает стреляться,

И плачет навзрыд секретарь-камергер над кипой молитв-аппеляций.

Но, перьями крыльев лицо утерев, садится печатать ответы.

 

Чеканят на скалах века барельеф под пламенем вечного лета.

Хозяин на берег идёт переждать отчаянье просьб беспрестанных,

 

И жадно целует морская вода край праздничной алой сутаны.

 

та сторона

 

к свету летим через тёмный тоннель, кастинг на небо – кто грязен, кто чист.

список грехов не вмещает эксель, не просмотреть до конца этот лист.

люрекс блестящий ночных городов тянет на север штрих-коды полос,

в чёрное небо – христово гнездо – новоумерших ведут на допрос.

льдистый прозрачен в раю ламинат, в обморок тянет упасть высота,

ангел-помощник, строг, грозен, крылат, машет пришедшим: «сюда, господа»,

льём оправдания: «пьяный, больной, слабый, зависимый». Пётр брезглив,

прячет ключи за кирпичной стеной. плата – безгрешность, единый тариф.

право на выбор у мёртвых одно, вымоли шанс недеянием зла –

бог бросит камнем обратно на дно. или шагни, пусть измерит шкала

судных весов твои серые дни, разве не делал ты в жизни добра?

медлишь трусливо, давай же, рискни, всех из шеренги не смогут забрать.

«не воровал, не ругал, не убил, не возжелал», шепчем прочие «не».

 

каждый готов в жизнь вернуться на бис, если побыл на другой стороне.

 

* * *

 

Ты позови меня домой, я так устала быть бездомной.

 

Тончайшей снежной бахромой асфальт подёрнут. Монохромна

Моя тоска – сплошной графит глухой стеной, в ней нет оттенков,

И отрешённо говорит о недоступных абонентах

На старой записи ничей, давно забытый, мёртвый голос.

А кровь в висках всё горячей. От сердца хрустко откололась

Та часть, где бережно храню твою случайную неверность,

Чужую злую болтовню. Я сберегала эту скверну,

Плохие дни – им под замком не укусить, не разбежаться.

Перебирала их тайком и боль сплошную на абзацы делила.

Легче по чуть-чуть отмерить горя, а не залпом

Свою беду принять на грудь одним глотком, тягучим, жарким.

 

Ещё не спят, ещё шумят живой рекой автомобили,

Но фонари холодный взгляд мне вслед брезгливо заструили.

 

Я так устала, позови. Ответа нет. И я согласна –

Пусть зябким мраком нелюбви

укроет город безучастно.

 

холодает

 

холодает. опять зима, беспросветная темнота.

 

перелив балаяжный туч – дымкой в небо, да будет так:

жребий брошен. кому – весь мир, а кому-то – в петле висеть.

ночь-бариста за стойкой спит, тьму и лёд замешав в глясе.

 

выбирай? будешь тем-кто-ждёт или тем-кто-опять-ушёл?

заживало годами, но снова зверски распорот шов.

кружит дней хоровод проблем к вьюжной будничной маетне,

нимфалидой лечу, и снег крылья хрустко ломает мне,

город, с пальцев смахнув пыльцу, наколол на свои огни.

бородатый усталый бог заглянул перед сном в «магнит»,

без оглядки уходит в ночь, завернув мою боль в пакет.

 

мне бы только найти огонь, видеть свет его вдалеке.

и скрипит под ногами наст, гасит шаг снеговая твердь,

не страшна ледяная тьма – лишь бы было кому согреть.