Екатерина Малофеева

Екатерина Малофеева

Четвёртое измерение № 36 (384) от 21 декабря 2016 г.

Подборка: Новые сказки

* * *

 

Слышали новость? В четверг с утра небо держало большой совет,

И председатель сказал: «Пора что-то менять. Среди всех планет –

Только у нас за войной война, только у нас без вины – на крест,

Каждой ошибке – своя цена: в петлю, в монахи и под арест.

В вихре крестин-похорон-женитьб люди забыли о нас совсем.

Хватит их раем уже дразнить, адом пугать, как детей, – зачем?

Пусть их – живут и живут себе, новых рожают, спешат стареть.

Если свободу вручил толпе, нет больше смысла брать в руки плеть.

Хочешь им счастья – так сразу дай ключик к мечте, покажи маршрут.

Разве им будет твой нужен рай? Слушай, оставь их, пускай живут».

 

Только в ответ усмехнулся Бог: «Воля дана, чтобы встать с колен,

Выбрать свою среди ста дорог. Если кто верует – тот блажен.

Как-то я, знаешь, устал от слуг – скучен церковный парад-алле.

Люди вернутся ко мне, мой друг, – пусть поблуждают пока во мгле».

 

«Что в протокол записать, Господь?

Мне документ отправлять в Синод, сразу бы копию подколоть».

Ангел склонился, строчит в блокнот:

 

«Жизнь испытает огнём и льдом, звёзды мерцают в конце пути.

Там тебя ждёт настоящий дом. 

 

Верь.

И ты сможешь его найти».

 

* * *

 

Из чего мы сделаны, мой ангел, из чего за краем сшили нас? 

 

Слеп закройщик, крепко держит штангель, измеряя длины наших трасс. 

В заготовку высыпает случай, ложку зла, щепотку сладкой лжи, потрясёт и лепит из шипучей смеси чью-то новенькую жизнь. 

 

Из чего мы сделаны? 

 

Из боли, из любимой музыки и книг, из того, чему не учат в школе – сам наощупь ищет выпускник доказательств с мукой пережитых новых аксиом и теорем, по-щенячьи ласковых открыток, сдуру адресованных не тем, маминых улыбок и укоров, слёз и смеха будущих детей, пьяных задушевных разговоров, плановой замены запчастей у хирурга под закат дороги, 

 

Из последних фото на портрет, 

Из креста, поставленного в ноги, 

Из пути назад в небесный свет. 

 

Истина всегда многоэтажна, но она мне кажется простой – 

 

Из чего мы сделаны? 

Неважно. 

 

Важно – что оставим за чертой.

 

* * *

 

Из невесомости морской – шагнуть в песок, в земную тяжесть.

Как мне сказать одной строкой о том, что даже в сто не ляжет?

Я выходила из любви, мне камни в кровь кусали ноги,

И ослепила, отрезвив, простая мысль – смеются боги,

Смотря на то, как мы, слепцы, бежим чужой судьбе навстречу.

Вполне себе забавный цирк – дешевый, странный, бесконечный.

И все мы теми, кто ушёл, когда-то были или будем.

 

Прибой целует мой подол

И шепчет: «вы смешшшшшшные, люди»

 

* * *

 

Отвести бы глаза, но нет сил. Обнимаешь её? Ну вас к чёрту.

Видеть тех, кого раньше любил – как смотреть на портреты post mortem.

Так фальшиво играют в живых, в объектив глядя прямо и строго,

Пока смерть не ударит под дых: «собирайся-ка, глупый, в дорогу».

 

Наши старые фото листать – как «Титаник» мотать на начало.

Так тиха океанская гладь, так смеются и машут с причала

Обречённым на скорый конец. И становится зябко и жутко.

Так и наша любовь – не жилец, несмешная Господняя шутка.

 

Я смотрю

И смотрю.

И внутри

Всё немеет.

Я – соль, прах и пепел.

 

Видишь тех, кто ушёл?

Не смотри.

А не то ненароком ослепит.

 

* * *

 

город спит под покрывалом из июньских обещаний,

из надежд на перемены

 

(прошлым летом не сбылись),

 

я своё забыла имя – нет поэта безымянней,

напеваю сонных улиц заоконный вокализ.

нижней нотой – пьяный шёпот припозднившихся прохожих,

верхней нотой – смех соседки

 

(курит, глядя в тёмный двор,

в телефон бормочет сладко: «спи-до-завтра-мой-хороший»,

улыбается, закончив нежный глупый разговор)

 

фоном рядом, из сто пятой, гневно плачет телевизор

льет безадресно,

в пространство,

в никуда речитатив,

 

домовой из сорок первой дребезжит в шкафу сервизом,

он обижен на хозяйку – снова в гости, не спросив,

из соседнего подъезда привела подругу-дуру

 

(прогрессивно заявляет: в этом мире мы одни)

 

стонет поезд-полуночник, ветер впишет в партитуру

новый голос, засмотревшись на сигнальные огни.

загулявший кот на крыше завывает в темень неба,

трётся спинкой об антенны, проклиная прошлый март,

 

городская ночь – как сказка, справа – явь, а слева – небыль,

 

в ней о прошлом ностальгия,

предвкушения азарт,

искры ласк, до боли жгучих,

отголоски снов и песен.

 

электричество желаний зажигает фонари,

 

манит сумрак прогуляться, он безбрежен и чудесен.

кто не спит – того кусает ночь под кожей изнутри.

 

* * *

 

город улицы вьёт ручейками под старыми крышами,

я дворами иду – не была здесь чертовски давно.

город соткан из слов, мне не сказанных близкими бывшими,

из билетов на море, совместных походов в кино,

из признаний ошибочных или ошибок непризнанных,

из забытых картинок счастливых студенческих лет.

мне из окон домов снова машут любимые призраки,

не зовут заглянуть, просто дразнят: «тебя больше нет».

и пакетом играется ветер, бросает под ноги мне,

мерный шаг мой сбивает большой целлофановый кот.

слишком часто мы были к другим неоправданно строгими,

мы жалеем теперь, но к закату и это пройдет.

я в маршрутах запуталась, индексы стерлись нечаянно,

номера телефонные время из мыслей крадёт,

разрываются связи, что были так тщательно спаяны,

я считаю потери и вижу, как страшен подсчёт.

кто-то сверху смотрел, как ищу я обрывки и ниточки,

ржавый винт, забавляясь, под рёбра мне, бедной, всадил,

провернул, ещё раз – так изящно когда-то был выточен,

намотал мою душу легко и рванул из груди.

 

я держу на ладони – живую, прозрачно-непрочную.

не спасти целиком. я, решившись, сжимаю кулак,

рву её пополам, и под ногти слова лезут клочьями,

лоскутами ползёт моя боль, и не склеить никак.

схороню половину в аллее под старыми ивами,

мою тень обернули в сырую они темноту,

пусть мой город хранит её – мертвую и молчаливую,

корни цепко изнанку его тротуаров плетут.

половинку вторую я грею губами и пальцами,

страхи таю её, застывают они в карамель,

пусть она не боится, дрожащая мелкая зайцево –

я под сердцем совью из мечты для неё колыбель.

обещаний охапку дают: «мы увидимся–спишемся»,

а подранок у сердца смеётся: «хоть ты-то не ври!».

 

и мы едем домой,

и колёса стучат о несбывшемся.

мне легко и светло,

только пусто

и пыльно внутри.

 

* * *

 

правду-на-ночь, мой ангел, тебе расскажу. говорят,

что полезнее правда, чем лживые сладкие сказки.

 

у ни-разу-не-преданных-женщин глаза оленят,

они смотрят наивно на мир – и всё в розовых красках.

и пульсируют нежно под кожей у них роднички –

незаросшие бреши на бархатных юных сердечках,

только тронь – сразу чувство

(взахлебнавсегдавопреки)

в руки просится, льнёт к приласкавшему слепо, беспечно.

 

у однажды-обманутых яркие буквы «за что?!»

между прядей волос ядовитым неоновым светом

оползают в коктейль, за подол их цепляют пальто.

«просто так!» – жизнь плечами пожмёт, нет другого ответа.

 

у обманутых-дважды во взгляде сквозит пустота,

безнадёжная стыль – как покрытая снегом пустыня.

бейджик «Жертвенный Ангел (вам можно меня растоптать)»

на груди поправляет и цедит двойное мартини.

 

а предавшие-нас из-за тёмного смотрят угла,

черноту своих мыслей небрежно накинув на плечи.

пару жизней назад нелюбимая первой ушла –

только слёзы чужие их бедное эго залечат.

 

ну не плачь, ангел мой, да пошла эта правда к чертям,

я рассказчик плохой – ни единой не стою слезинки.

лучше старую сказку на ушко тебе передам:

 

«где-то каждого ждёт в этом мире своя половинка…»

 

* * *

 

знаешь, бывает – ты греешь ладони днём у живого лесного огня, пламя искрится и ласково стонет: «дай себе волю, потрогай меня». не мазохист и не огнепоклонник, как родилась эта сладкая жуть?

 

знаешь, бывает – стоишь на балконе, смотришь на землю и тянет шагнуть, сесть на перила, ногами болтая, перекурить – и в последний полёт. идиотизм, но ты знаешь – бывает. ногти в ладонь, понемногу пройдёт.

 

знаешь, бывает – ты смотришь на рельсы, вдруг из тоннеля металлом дохнёт, тянет сойти на пути – ну осмелься, тронь этот провод, давай же, вперёд.

 

знаешь – опасно, но тянет и тянет, шаг, только шаг, а за ним – пустота. кнут и текила, молитва и пряник – как мне заставить себя перестать думать о том, как шагну к тебе снова и задохнусь, словно в пропасть скользя.

 

знаешь, бывает, но я нездорова – тянет шагнуть, хоть и знаю – нельзя.

 

* * *

 

под кожей моей ядовитый цветок шершавые крылья свои распустил,

заразу не вытравит ни кипяток, ни хлор, ни цианистый, ни девясил.

качает мохнатыми стеблями он, чуть тронешь – и ранит, реви – не реви,

кому-то – гербера, кому-то – пион, а мне – чертов символ твоей нелюбви.

он ребра колючими листьями шьёт, кусает за сердце проклятая гнусь,

когтистыми лапками льёт в ранки йод (подольше помучить), когда отвернусь.

и вырвать бы с корнем, но корни – везде, вросли в мои сны и ушли в глубину,

решишься и дёрнешь – тогда быть беде, а я добровольно в беду не шагну.

я не пожелаю такого врагу – щекочущей боли и злого огня,

но свой ядовитый цветок берегу,

 

не будет его – и не станет меня.

 

* * *

 

на рогах качает месяц ошалевшую звезду,

если город станет тесен, подмигни – и я приду.

лес зовёт и манит песней страшных грёз и пряных трав,

майских снов полынной взвесью оболгав, обняв, украв,

хмарью-гарью, навью-явью, марой-мороком дразня.

босиком по разнотравью – догони давай меня.

на ветвях русалки сушат утонувший небосвод,

повели чужого мужа в бесконечный хоровод.

леший путает и кружит, пьяно топчет мягкий мох.

мглу лесную пьёт из лужи древний козлоногий бог.

хмелем, дымом, сладкой лаской заведу тебя во мрак,

полуночной взрослой сказкой – сделай мне навстречу шаг.

 

…ты очнёшься рано утром, злой, продрогший, сам не свой,

под небесным перламутром, пенной снежной бахромой.

спотыкаясь-чертыхаясь ищешь путь к себе домой,

звон серебряный трамваев в голове дрожит больной.

и до вечера похмельно вспоминаешь, как в бреду.

 

звёзды город колыбельным нежным сумраком скрадут.

тополя макнёт в чернила ночь, ведёт по небесам.

было?

не было?

приснилось?

я смеюсь – гадай-ка сам.