Екатерина Крылова

Екатерина Крылова

Новый Монтень № 11 (287) от 11 апреля 2014 г.

Арабское танго

 

Стоит красивый и светлый сентябрь тысяча девятьсот шестьдесят второго года. Бегу домой вечером по пыльной дороге, в домик в два этажа недалеко от кунцевского леса. Три домика стоят каре, а дальше – поле и лес. Без звонков, без ключей открываю дверь. На тумбочке стоит телевизор с линзой, а в телевизоре виден человек молодой, тёмный кожей, в чалме и длинном бурнусе, необыкновенная мелодия звучит с экрана, необычный красивый тенор поёт песню на незнакомом языке. Дверь хлопнула. Брат, сидящий у телевизора, вздрогнул:

– Муська, тише! Посмотри, кто поёт!

– А кто?

– Какой-то Батыр Закиров из Узбекистана.

– А что он поёт?

– Песня называется «Арабское танго».

Стою, не раздеваясь. Пальто, расстёгнутое ещё на улице, падает на пол. Стою, врастая в пол. Проникновенный голос волшебного тембра допевает последние звуки.

– Я обязательно увижу его! – кричу я. – Я его найду!

Брат смотрит на меня с удивлением.

В последующие дни я читаю и проглядываю все газеты и журналы в поисках нужной информации. Вот! Ансамбль «Бахор» приезжает в Москву на концерт, который состоится в только что отстроенных «Лужниках».

Концерт мыслился как международный, потому что приехали ВИА (вокально-инструментальные ансамбли) с Кавказа, из Казахстана, из африканской Ганы, с дальнего севера. Просто сходить на концерт – это не интересно. Еду к своей подруге Светлане (Кисе, она учится в университете на факультете журналистики) и объясняю, что я хочу предпринять. Светка размышляет, равнодушно глядя на меня, возбуждённую.

– Отстань, нужно трезво решать проблемы, – глаголет она.

– Светка, времени у нас мало.

– Придумаем что-нибудь.

Мы едем к знакомому журналисту-профессионалу Н. Н. Кузнецову, который о ту пору вёл колонку в центральной газете «Известия». Просьба у нас небольшая: просто дать нам бумагу с «шапкой» газеты для солидности. Пусть у нас нет удостоверений, мы с этой бумагой пройдём за кулисы. Кузнецов смеётся над нами и говорит: «Давайте я лучше проинструктирую вас, как брать интервью».

Едем на концерт по билетам, но я с фотоаппаратом, плохоньким, но на штативе (опять же для солидности), я как бы фотокорреспондент, Киса – интервьюер.

Сидим где-то в двадцатых рядах, но всё нам видно. Закончил выступать Закиров, и мы, собрав все свои бумажки, показываем их администратору и проходим за кулисы. А там шум, беготня. Увидели нас армяне и кричат: «Девчонки, идите к нам!» Девушки, которые редко встречались в ВИА, с интересом нас разглядывают. Спрашиваем у них, где уборная «Бахора», они показывают, и мы идём туда.

Нас встретили ребята из оркестра, потом из глубины полутёмного зала вышел Батыр. Мы  церемонно представились:

– Корреспонденты газеты «Известия».

Он сказал: «Сейчас много не поговоришь, везде любопытные и такой гам, что иногда трудно разобрать слова». Мы сказали, что можем сейчас сделать снимки, а поговорить потом, с его согласия. Света было мало, мы попросили у армян настольную лампу, но она была тусклая, малосвечная. Вдруг вышел из темноты большой телом человек с дорогущим фотоаппаратом, посмотрел на нас дружелюбно и сказал:

– Садитесь рядом с Батыром. Я вас сниму, я всё слышал!

Мы представились.

– Кола Бельды, – отрекомендовался известный на весь Советский Союз представитель северной народности.

Бельды сделал несколько фотографий, и Светка потянула меня за рукав:

– Пошли, всё мы сделали, что хотели!

Мы повернулись и пошли к выходу, прошли метров двадцать под завывания певцов из разных ВИА, и вдруг этот шум сделался фоном, и крик перечеркнул его:

– Постой! Неужели так и уйдёшь? Может, тебе хочется ещё что-то сказать?

Это Батыр. Он берёт меня на руку и говорит:

– Запиши мой адрес.

– Я запомню.

– Ташкент, тупик Алтын-кули, 7, улица Низами. Я остановился в гостинице «Москва», приезжайте туда.

Мы ушли окрылённые.

Мы так бурно радовались, что стали замечать злые взгляды и указательные пальцы. Светка сразу заторопилась, вспомнила про занятия, и мы расстались.

Дня через два звоню Светке и говорю решительно:

– Поехали к Батыру!

Приехали в гостиницу, коридорная проводила нас на второй этаж. Мы поцарапались в дверь номера, и дверь открылась. На пороге стоял коренастый мужчина с уверенным лицом.

– Я лечащий врач, зовут меня Николай Иванович, относительно здоровья Батыра обращайтесь ко мне.

Уверенности у нас поубавилось, мы растерялись. Разговор вели так неумело, что Батыр рассмеялся:

– Обычно ваш брат журналист всё знает наперёд, а вы так спрашиваете, как будто первый раз обо мне слышите.

Как он был прав, действительно, всё было для нас ново, а кроме того, мы стеснялись врача, и не знали мы тогда, что Батыр тяжело болен: у него была открытая форма туберкулёза.

Батыр был так худ, что шаровары не делали его шире, а только подчёркивали его невероятную худобу. Расставаясь, он сказал мне: «Я скоро уезжаю в санаторий “Кубинка”, ты можешь меня навещать, если захочешь. Вот адрес и телефон»…

Стоял морозный солнечный день, когда я решила съездить в «Кубинку». Была проблема с одеждой, хотелось выглядеть получше, поэтому одежду собирали буквально с миру по нитке: чьё пальто было лучше – то и надевалось, яркий шарфик, капрон (зимой!) и туфли на каблуках.

На территории санатория был большой пруд, он застыл, и поверхность его превратилась в каток, хотя и была, конечно, не слишком ровной. Мы со Светкой приехали уже во второй половине дня. Батыр встретил нас радостно и предложил покататься на коньках, хотя сам на льду не стоял. Я на капроновый чулок надела коньки (были они сильно велики и скользили на капроне), мужественно сняла пальто и вышла на лёд. Разрядница по скоростному бегу, я хорошо каталась, но здесь «гаги» и коньки на огромных ботинках не дали возможности показать класс. Я через два шага падала, но боли не чувствовала.

Вдруг вижу, не одна я на пруду. На льду стоит высокий человек в свитере и башмаках, стоит, широко расставив ноги. Я, недолго думая, разогналась, пригнулась и проскочила через эти ворота, как шайба, точно посланная форвардом, под дружный хохот Кисы и Батыра. Когда высокий человек понял, что произошло, он расхохотался так громко, что снежинки упали с кустов. Я подъехала к своим спутникам, высокий мужчина подошёл к нам.

– Катя, Света, знакомьтесь, – сказал Батыр, – это Моб, его величество король Ганы.

Король дружелюбно улыбнулся и крепко пожал мне руку.

Природа вокруг санатория была весьма недурна: небольшие пригорки, долины, лес и поля, частью скошенные, частью – с посадками.

Батыр был очень харизматичен, вокруг него собирались люди, особенно девушки. Я знала одну блондинку, очень красивую и фигуристую, она его вечерами развлекала, а днём он ходил с этюдником и рисовал зелёный лес, коряги, заходящее солнце. Однажды он показал мне глаза, выразительные, карие, всё остальное пространство картины занимала цветущая сирень. «Это моя жена Ира», – так отрекомендовал мне Батыр свой холст. «Красивая», – сказала я. «Она играет в русском драматическом театре Ташкента. У нас сын – Бахтияр».

Расспросов не было. Любовь моя была другая, она не требовала телесной близости. Мне было нужно просто его видеть и знать, что ему хорошо.

Я была его информатором. Приносила свежие журналы «Театральная жизнь», «Музыкальная жизнь», «Кино», «Искусство». Всё, что шло на московских экранах, было отсмотрено и рассказано. Однажды Батыр попросил меня съездить в театр и поработать над пометками Станиславского, то есть переписать их в сценах «Синей птицы» Метерлинка, где они были. Он хотел поставить в Ташкенте эту пьесу, но несколько иначе, чем это делают в Москве.

Потом была клиника профессора Богуша, очередная операция на лёгких. Операции Батыр переносил героически. Когда я приходила с шоколадом и цветами, по больничному коридору несся голос нянечки:

– Батыр! К тебе сестра пришла!

Меня никто, даже его жена, не считали его девушкой или любовницей, все считали нас братом и сестрой, и в этом была своя правда, тем более что и внешне мы с ним были очень похожи.

Место в санатории «Кубинка» у Батыра было забронировано, после клиники он отправлялся туда. Раз приехала к нему, а у него тусуются сильно подвыпившие ребята из его оркестра, жестикулируют. Оказалось вот что.

В соседнюю с Батыром комнату поселили араба. Араб был невероятно красив, и Батыр решил написать его портрет. Натянули полотно на подрамник, приготовили масляные краски. Гордый сын пустыни согласился позировать, но не более двух раз.

Батыр не показывал сырых работ, только готовые. Замечательное событие для обитателей санатория – сегодня Батыр выставит новый холст на суд зрителей. Вечером собрались почти все, портрет висел на стене, в нескольких шагах от двери араба.

Это было действительно красивое лицо, немного более удлинённое, чем в реальности, немного выше поднят подбородок, взгляд направлен на зрителя. Работа приятная, если не сказать талантливая. Все ждали араба.

Он вышел, посмотрел на портрет. Лицо покрылось красными пятнами. Он рассвирепел, кинулся в комнату, вмиг вернулся с кинжалом в руке и подскочил к Батыру:

– Я тебя убью! Ты посмеялся надо мной! Изобразил меня в виде негра, а я не раб, я свободный гражданин!

Мужчины, свидетели этой сцены, схватили араба, усмирили и водворили в его комнату, заперев её на ключ. Казнь не состоялась.

Батыр потом смеялся: «Я такой худой, я тоньше моей кисти, в меня трудно попасть». Но после этого инцидента Батыр долго не писал, однако, весна вернула его к жизни и краскам.

В сентябре начались лекции в институте, все мои подруги были в Москве. В Москву же приехал из Ташкента Батыр на очередную операцию. Операция была очень серьёзная: удалили верхнюю левую часть лёгкого. В клинику меня не пустили, но я по уступам здания вскарабкалась и через окно проникла в палату, где лежал Батыр. Я увидела страшную картину: Батыр лежал весь в бинтах, даже голова была забинтована, а из-под одеяла тянулись во все стороны какие-то трубки. Перед тем, как штурмом брать клинику, я купила белые хризантемы, но… что это? – прекрасные цветы превратились в моих руках в чёрные скелеты.

Батыра увезли в Ташкент. Родные стены лечат.

Я купила плюшевого медвежонка для Бахтияра, а ещё пластинку с романсом «Что это сердце сильно так бьётся…» в исполнении неподражаемой Надежды Обуховой. На открытке с розами написала: «С уважением и благодарностью от Катерины». Бандероль отправила в Ташкент по адресу, который, как выяснится впоследствии, навсегда впечатался в мою память. Ответа не воспоследовало.

Тем временем, Батыру действительно стало лучше. Снова начались концерты в Москве.

Мы с Кисой, как простые смертные, пришли на концерт, купив билеты. В зале – все это знают – присутствует Екатерина Фурцева, министр культуры Советского Союза. И вот Батыр выходит к микрофону. Вернее, его выводит под руку работница сцены. Батыр хватается за микрофон, как за спасательный круг и начинает петь. Он начинает петь «Арабское танго» – почти шёпотом. Голос хрипит, в некоторых местах дрожит и замирает. Только во второй части мугама голос обретает силу и прелесть. Звучат последние аккорды. Батыр, с трудом, расставшись с микрофоном, уходит за кулисы. Фурцева вскакивает с места и бросается вслед за Батыром. С мокрыми от слёз глазами она обнимает Батыра и кричит: «Кудесник, ты посмотри, что с залом сделал!» Действительно, все дамы хлюпают носами и рыдают в платочки. Объяснение этому чуду искусства оказалось простым: Батыр был в стельку пьян. Перед концертом он поспорил с рабочим сцены – мордастым здоровяком, что его перепьёт. Да, Батыр был пьян, но и здоровяк едва держался на ногах. Как скажет впоследствии Белла Ахмадулина: «Пьёт ведь не тело, а дух».

Началась бурная концертная деятельность. Как-то раз встретились с Батыром, а он говорит не без злорадства: «У меня концерт в МИДе (то есть в министерстве иностранных дел, – прим. авт.), ты, наверное, туда не попадёшь». Я промолчала.

Приезжаю домой, опрашиваю друзей, есть ли у кого связи в МИДе, но таких нет. Еду в Мазилово к подруге по институту Валентине, у которой уж точно не может быть с МИДом ничего общего, и, чуть не плача, рассказываю о своей проблеме.

–  В нашем доме, подо мной, – говорит Валентина, – снимает квартиру прибалт Эдик. У него полно друзей, он художник. Пойдём к нему!

Эдик, узнав о цели нашего визита, ничуть не удивился. Мы поехали в МИД. Эдик оставил меня возле вахты, сам начал подниматься по лестнице вверх и скрылся из виду. Однако через четверть часа Эдик вернулся в компании весьма элегантного и импозантного пожилого господина и представил этому господину меня. Я рассказала о своей проблеме, о том, что мне совершенно необходимо быть на концерте, и даже добавила, изрядно приврав:

– Это касается моей чести.

Мой новый знакомый посоветовал мне ни о чём не беспокоиться, просто приезжать завтра сюда же. На вахте меня встретят и проведут в зал.

В институт я не поехала. Снова воспользовалась гардеробами подруг и сочинила себе сногсшибательный наряд. Уложила волосы, привела в порядок ногти.

В МИДе на вахте меня действительно встретили и провели в зал.

Небольшая сцена с поднятым занавесом, с края – микрофон, ступеньки со сцены ведут через проход в зал. В четырёх метрах от сцены перед первым рядом стоят два кресла в белых чехлах. Начинает собираться публика, почти заполнился зал, и я забеспокоилась. Но тут появился мой новый элегантный знакомый, предложил мне взять его под руку и подвёл к тем самым роскошным креслам, где мы и разместились. Я почувствовала не просто удовлетворение, а настоящее ликование. И правда, когда Батыр вышел к микрофону, глаза его были такими, как будто он увидел не меня, а райскую гурию, только с короткой стрижкой и на каблуках.

_________________________________________

 

– Батыр, ты в Москве? Как это возможно? Ты же должен быть в Ташкенте.

– Да прилетел я туда, а в аэропорту уже две машины меня поджидают: отцовская и Иркина. Мне стало противно, и я полетел к тебе.

– Ты просто сумасшедший: гоняешь самолеты, как будто это такси.

– Тебе разве не приятно?

– Даже не знаю, как это осмыслить. Мы ведь не любовники, а просто родственные души.

– Видимо, этот союз сильнее других отношений.

– Не имею права читать морали, но ты оскорбил и отца, и жену.

– Я об этом не думаю. Мне мои капризы нравятся.

– Милый избалованный щенок! Ты много молчишь, но мне нравится, как ты смотришь на меня.

Он выдернул все шпильки из моих волос, и волосы упали тяжелым каскадом на плечи. Растрепал волосы и сказал:

– Теперь ты ведьма, которая полюбила блудного сына и сама не знает, что с ним делать. Ты никогда не забудешь меня, но и никогда не будешь близка мне.

– Мы ведь брат и сестра, все говорят об этом.

– Тебе просто на руку эта нелепость, ты не понимаешь силы физической близости.

– Получил удовольствие – и в разные стороны? Я люблю тебя любовью, превосходящей любую любовь человеческую.

– Ладно, философ, пойдем в дом, а то Николай Иванович уже ищет меня для своих процедур.

__________________________________________

 

Приезжаю всё в ту же «Кубинку». Батыр ходит с длинными волосами, гордый, на меня почти не смотрит.

– Что случилось? – спрашиваю.

– Ты знаешь, меня пригласили сниматься в фильме «Лейла и Меджнун».

Я за него очень обрадовалась и сказала:

– Тебя даже гримировать не надо. Ты и есть Меджнун.

Он не стриг волос полгода, ходил чуть ли не с косой. А волосы были роскошные: вороного крыла, жёсткие и вьющиеся большими кольцами, положи карандаш в кудряшку – не упадёт.

Но время идёт, фотопробы сделаны, однако, никто не звонит. Прошел год. В центре Москвы появились афиши фильма «Лейла и Меджнун». Приезжаю к Батыру. Он показывает мне афишу:

– Узнаёшь?

– Нет, говорю, – а кто это?

– Знаешь, это – предательство. В главной роли – Шашик-Оглы.

– А ты? Что тебе предложили?

– Мои фотопробы прошли успешно, но тут из Азербайджана приехал этот красавчик, и мне дали отставного. Посмотри, да разве это Меджнун? Пожалуйста, посмотри фильм, потом мне расскажешь.

Я пришла в кинотеатр, полная негодования и обиды за Батыра. Села в первый ряд, чтобы получше всё рассмотреть. Чудеса. Фильм мне понравился. И Шашик-Оглы в роли Меджнуна был великолепен. Я оказалась в ужасном положении: не хотелось огорчать Батыра, но и лгать не хотелось. Я рассказывала каждую сцену, описывала все детали, а Батыр молча угрюмо слушал.

– Да, я понял, – сказал он угрюмо. – Тебе понравился этот красивый самец. Он здоровый, счастливый, великолепный. Где уж мне до него, чахоточному…

Сердце мне раздирала жалость.

– Батыр, успокойся, – сказала я, – ведь твой голос звучит в фильме, разве этого мало?

Это его доконало. Никогда ещё я не видела его таким сердитым.

– Я предавался мечтам, я чувствовал себя Меджнуном! Они посмеялись надо мной!

И тут из комнаты вышла красивая блондинка, подошла сзади к его креслу, обняла его, поцеловала и сказала:

– Батырчик, он не стоит твоего гнева!

Я впервые не на шутку разозлилась на Батыра и ушла, хлопнув дверью. Долго не навещала его и не звонила. Потом деланно равнодушным голосом сообщила, что выхожу замуж и уезжаю в Париж. Это была отъявленная ложь, но он поверил.

Прошёл год. Звонит Киса и спрашивает:

– Катька, ты ещё читаешь «Les nouvelles de Moscou»?

– А что?

– А ты погляди.

В киоске покупаю газету. На полный разворот фотография Батыра, а под ней заголовок: «Новый Шарль Азнавур в театре «Одеон». Все билеты проданы – полный аншлаг. Я представила себе на минуту, что обязательно должна быть там. Батыр ведь был уверен,  что я везде его найду и облегчил мне задачу, приехав в Париж. Наверное, сейчас, во время концерта, ищет глазами среди зрителей свою Лейлу, а Лейла в это время сидит в нищем домике на краю Москвы и слушает, утирая слёзы, «Арабское танго» на виниловом диске…

 

2011, ноябрь

 

Иллюстрации:

рисунок Екатерины и портреты Батыра