Егор Белоглазов

Егор Белоглазов

Четвёртое измерение № 25 (157) от 1 сентября 2010 г.

Подборка: …Здравствуй, мой соловей!

* * *

 

...Глоток воды, прошедшим водоносом

Оставлен, отливает серебром;

А вечности осколок под ребром

Толкается, не смея стать вопросом...

 

Непокорённый снег

 

Шесть лет назад медвежий этот город

Хотел зимы, но получил меня;

В тот день плотинку снежная броня

Покрыла несмываемым узором.

На льду следы от чьих-то лёгких слег,

Но ужасу тому я был свидетель,

Как ни один прохожий не заметил:

На город шёл непокорённый снег!

Ещё не скован снежной слепотой,

Ещё морским, ещё солёным глазом

Я наблюдал, как город был размазан

Под гексагоном искры ледяной.

Почесть аборигенов дураками

Конкистадорам свойственно порой,

Словесной затуманиться игрой

И годы слепо исчислять «летами»...

Какие лета – оглянись, Европа!

Аборигены празднуют беду,

Я знаю – я три месяца в году

Шесть лет подряд жду нового потопа!

Снег – мастер отпечатывать следы.

И заносить. Навечно. В книгу судеб.

И мир не бомбой уничтожен будет,

А точкой замерзания воды...

Мы всё равно проскочим в новый век,

Я напишу про лето очень звонко...

...Нас занесёт не вьюга, не позёмка –

Не ваш, не мой – непокоренный снег.

 

Левша

 

Сегодня среда, и в палате ума – неполадки,

Весь мир наготове бежать до угла за бедой.

Ну что ты сидишь предо мною, дитя опечатки?

И ты окружен окружающей этой средой.

И явно, как весь этот город изогнут подковой,

Урал неисправен, а может, и неисправим.

Я просто Левша, поглощенный блошиной обновой,

Я тихо усну – и уже не умру молодым.

И сон, как ни странно, спокоен, но несколько мрачен:

Шитьё генеральских сапог заскрипит за версту,

И эта блоха, персонажем из белых горячек,

Конечно же, будет скакать, наводя суету.

Даосский святой шибанётся с вершины Тибета,

Поскольку на первом пути по средам – товарняк;

А где-то матросам поднявшего якорь корвета

Во славу Британии грянут с причала «Good luck!»

Не в три апельсина, которые любят от жажды,

Не в этот святой, по земле промахнувшийся снег

Однажды уйти, чтобы снова проснуться однажды,

И снова уснуть, и однажды проснуться навек.

Но вновь не святым, и – господь упаси! – не поэтом.

Когда, словно дробь, начинаешь делиться чертой, –

Я просто Левша, и в прокуренном брюхе корвета

Английский матрос распивает со мной четвертной...

 

Пьеро

 

...Закурил на полу Пьеро

В мизансцене весёлых вёсел

И со шляпы своей перо

Или тёмное что-то сбросил.

 

Раскадровка из «да» и «нет»

Превращается в «либо-либо»,

И осиной торчит в спине

Поразившее влёт «спасибо».

 

Бог любви – в десяти ветрах.

В десяти стаканах – две нормы.

Бесприданницы детский страх

Вынимает меня из формы.

 

Беспринципные, без принцесс,

Тушью глаз превращаем в призму;

Нервно-сладкий психоинцест,

Исходящий из нарциссизма.

 

Разговор и маска воров

Тушью, тенью и словом шиты.

Белой ниткой пошил Пьеро

Бесприданницы детский ритм.

 

Бесприданницы детский взгляд

Провожает меня, как бога...

Мне «спасибо» вслед говорят,

Но «спасибо», конечно, много...

 

Прощание с евразийской культурой

 

...Зацветает осиновый кол,

За околицей Лета струится.

Это мой небывалый прикол –

Не коснуться священной водицы.

Не последний, а просто хромой,

Покачав недоверчиво рогом,

Тихий зверь разольёт по одной

И подкову прибьёт над порогом.

Расслоённый на нити времён, –

Инь и ян, то канава то яма, –

Мир не сложен, а просто длинён,

Словно имя Омара Хайяма.

Расстоналась в полтона струной,

Раздразнилась, грозится весною;

Стоп, рогатый; ещё по одной.

Всё не вечно под этой луною.

Вещь, не вещь, – баш на баш, не смотри,

Обменяем, не глядя, а где-то

Дева Ратри помножит на три

Отзвук флейты хмельного поэта.

Не гоните на други своя,

Загоняя иголки под ноты,

Я согласен: я просто не я.

Nota bene. Печальное фото.

На осенний до жути пейзаж

Друг положит вчерашние краски,

Кровки, слёзки, вошедшие в раж,

Одичавшие к старости сказки.

Да осину питает родник...

Проигравшийся в бисер, на дрогах

Уезжает наш барин под крик

Перебравшего единорога...

 

Язон

 

Я вылетаю на сырой песок

Сквозь палубный настил вперед ногами;

Вокруг – «Арго», как медленное пламя,

Баюкает сирены голосок.

 

Герои вдаль уходят без оглядки,

И то – чего глядеть на полутруп?

Лишь с небосвода Солнца хмурый пуп

Сощурился на бледные лопатки.

 

Они вернутся – те или другие –

Состряпать миф и доски распихать.

А небу на героев начихать,

У неба на героев аллергия.

 

Но, как ни странно, право слово, бля,

Меня корёжит хохот резонанса;

Я вылетаю, подчиняясь танцу

Разбитого ребёнком корабля.

 

Не доживу до новых пробуждений,

Хоть в полный рост имейте эту тишь.

Весь мир давно, давно погиб, и лишь

Евксинский беспонт хлещет на колени...

 

* * *

 

...Нервы перемалывая в рухлядь,

Ветер лупит в стену кулаком.

Кто-то одиноко пьет на кухне –

Я с ним, как ни странно, не знаком.

Просто слышу, холодея вдохом,

Щупая в кармане беротек, –

Быть в живых бывает очень плохо.

Так, что не подъемлет человек.

Тишина задавленного воя,

Жуткий звук запивки из горла –

Партитура одинокой боли

В две руки для стопки и стола.

Он за дверью. Бесполезна помощь,

Вод солёных, медных труб, огня...

Он, наверно, прав, в слепую полночь

Мною из меня прогнав меня.

Что-то там роняет, неуклюжий,

Сам себе пеняет, что дурак,

Нетопырка, осьминог на суше,

Звездочка, булыжник, твою так!..

Прыгнув через нож, и обернувшись

Утром, ночь растает, словно сон.

Он уймётся, наконец, толкнувшись

В локтя сгиб измученным лицом;

Не заметив, как недолетела

Птица, и недотянулась нить...

 

Я же – до последнего предела

Буду дверь бояться отворить...

 

* * *

 

...Себя на свой ремейк пересними,

Пчелиного летка святой причётчик,

Апостол муравьёв; а жить с людьми,

Наверное, и проще, и короче.

У зеркала корнаешь наугад

Покосы конопляной киновари

И, словно опоясанный архат,

Используешь себя в тамешевари...

Бессмысленно! Не бабочки крылом –

Ладонью порождённого во прахе

Размазываю по родной рубахе

Солёную, чужую, кулаком.

 

* * *

 

…Здравствуй, мой соловей! Как давно, как некстати. Как рад!

Думал, ты не вернёшься, узнав про железное чудо.

Так давай порычим-посвистим, поболтаем, покуда

Перед саммитом в Чу император меняет наряд.

 

Удивляюсь тебе: непричёсанный перьев комок,

А какое усилие бьётся в вибрации горла!

Словно бусины горстью в хрустальный летят потолок,

И слепой поводырь сямисэна их ловит аккордом.

 

А у нас – видел сам – жестяная игрушка скрипит,

Будто ногтем терзают резной кракелит балюстрады –

Заводной соловей!.. умереть и не встать от досады!

Старый даос, который у босса теперь фаворит,

 

Это он, вечно датый старик, притащил это зло, –

Неспроста он так дружен с носатым заморским бродягой.

Это варварство через границу едва поползло –

И теперь на базаре торгуют заморской бумагой!

 

У меня, если к слову сказать, тоже к даосу счёт.

Я ещё слово «мама» сказать не умел по-медвежьи,

Он поймал меня в сеть. И по-своему был даже вежлив –

Не убил. Да и мама, наверное, где-то живёт.

 

Он твердил мне, что клетка – иллюзия клетки, пока закрывал,

Я ревел, а они всё смеялись, козлы, до упада!

Я не знал, кто я есть – я о зеркало клык обломал:

Думал – вдруг, человек? – улыбнулся – нет, всё-таки, панда.

 

Впрочем, что это я о себе, как невежа и хам.

Нас обоих великое дао по-своему вертит.

Кстати, даосу тоже на днях повернётся инь-ян:

Императору что-то хреново с пилюли бессмертья...

 

Будешь петь для него, несмотря на обиды и грусть?

Милый друг, ты замешан и слеплен из странного теста.

Я хотел пестовать свою злость, но не лучше ли, вместо –

Вместо этого песню твою заучить наизусть?

 

Впрочем, горло не то. Не для песен. И не для картин

Мои лапы с когтями, что твёрдостью равны цирконам.

Мы вообще не для сказок – про нас не писал Пу Сун-Лин, –

Он всё больше по оборотням, и слегка по драконам...

 

Что ж! Лечи императора! А монохромный свой рок

Я уж как-нибудь сам. Навещай неуклюжего мишку!

Торопись! Я четвёртую ночь изучаю замок,

И теперь без труда отпираю двойную задвижку.

 

Так что... слышишь, мой даос?.. я знаю, где твой уголок,

На янтарном рассвете я тихо приду к изголовью.

А поймают... так что ж? всех когда-то поймают, дружок! –

Побегу в небеса за своею пернатой любовью...

 

* * *

 

...Закат тростник качнёт печально;

Дорожке лунной снясь, отчалим.

И дао снова безначально,

И даос новый безначален.

 

Нет неофита вне купели;

Поверь Голгофе, и обнимет

Тебя доверчивей метели

И Иисус, и иже с ними...