Ефим Гаммер

Ефим Гаммер

Все стихи Ефима Гаммера

* * *

 

А ночь – ничья! По обе тьмы от пули

придирчиво нацелена в висок

недолговечной сигареты – дуры,

с которой повенчался дурачок

на пять минут, всего на семь затяжек,

чтобы прогреть замёрзшее нутро.

И кто? Когда? В каких словах докажет,

как выглядит вселенское добро?

 

* * *

 

Асфальты – в горизонт,

обманный час распутья,

сомнений пустоцвет,

затейливый покой,

и медленно текут

ручьи по руслу сути,

и сердце говорит

с непознанной судьбой.

Разбрызганы во тьме

проплешины сиянья  –

не лунные, не звёздные,

а истины и лжи.

И привечает жизнь

реальность и преданье,

соединив в горсти

лучи земной души.

 

 

 

* * *

 

Бездомность, суета отринутого мира.

Повергнутая в чувство светотень.

И не до жиру. И опять мигрень

от ощущенья: будто в центре тира   

стою – открыт для пули и ножа.

Разборчиво перо, забывчива душа.

Вновь сосланы года на каторжную память.

И трезвый разум, честью дорожа,

всё полагает, что приспело править.

Но «полагает» –  это не приказ.

Не выправить ни слова, жеста, шутки.

И прошлое живёт и мчится на попутках,

чтобы догнать меня, ворваться в этот час.

 

* * *

 

И Дантес в меня не стрелял.

И Мартынов не вызвал на схватку.

И любой распавлиненный бал

мне отныне, как игры в прятки.

Не тот век, не тот год, не тот день.

Не те страсти, причуды, проказы.

Я сегодня  –  простая мишень

для сокрытого полночью глаза.

 


Поэтическая викторина

* * *

 

Лепные лепеты луны –

льняное лоно

линялой ласковой вины

самовлюблённой.

 

* * *

 

Милуим*, милуим – отчий дом.

Мы надёжно притёрты к затвору.

Пулезвёздный кругом окоём

и до эха охочие горы.

Пристрельный мир. Душа и мысль.

Боль столкновенья без обмана.

Прицельна даль – она же близь,

соедини – сквозная рана.

Кто не убит, сегодня – жив.

Коль вышло так, не надо яда.

И хватит – хватит! – истины во лжи

в придуманном раю – предтече ада.

_____

* «милуим» – так в Израиле именуют

армейские сборы резервистов – «милуимников»

 

Отыщем мы живую воду...

(Из цикла)

 

1.

Когда спасаются мёртвые,

живым не до живу в принципе.

В глазах отражаются лицами,

а сталкиваются мордами.

 

Живым не до живу вне племени

чужими ходить хороводами.

Когда спасаются мёртвые,

мессия приходит до времени.

 

Когда спасаются мёртвые,

живым умирать не пристало бы.

Душа в них рождается заново

и поится звёздными мёдами.

 

9.

Что гонит нас, паломников веков,

из лабиринта, где мы все родились,

от сытости, дарованной, как милость,

от бытия по имени ЗАБЫТОСТЬ –

от всех по мерке скроенных оков,

в иную жизнь, где солнце выест сырость

их наших утомлённых страхом снов?

ЧТО ГОНИТ НАС, ПАЛОМНИКОВ ВЕКОВ?

 

* * *

 

Приятель, тротуар,

тебя здесь не найти.

Здесь взапуски со мной

шоссе несётся.

Я обогнал асфальт.

Просёлок впереди

и с горизонтом

спорящее солнце.

Баран – титан  –

стоит, мудрец, молчит.

Ишак разбойно

прочищает глотку.

И невозможно

расколоть о быт

свою просмоленною

жизнью лодку.

Плыви себе,

как будто сквозь года

непознанной

гористой параллелью.

А позади –

их светлость – города,

как наказанье,

боль, похмелье.

 

* * *

 

Растаскали по задворкам будней

чувства, мысли, «добрых» и «плохих».

Закутили и с рассветом мутным

обронили в пьяные стихи.

Не дави маразмом и весельем,

хитрый брат обманного чутья.

Мы пройдёмся по тебе метелью,

колотушкой по мозгам стуча.

Что? Морозно? Надевай папаху.

Или, может, одолжить доху?

Не взыщи ты, вызвавши на драку.

Честь по чести всё, как на духу.

 

 

* * *

 

Такое зимнее ничтожество.

И снег не снег, и стынь не стынь.

Не понимаю ничегошеньки

от километра до версты.

Но километр, верстою мереный,

уводит ноги за предел.

Ему, должно быть, бесом велено.

Моим ногам? Сам Бог велел.

 

* * *

 

Я вышел из шинели Гоголя,

надел солдатскую шинель.

И по плацу ходил, не охая,

средь буйных Стенек и Емель.

Мне – «дембель», им «подъём!» от ротного.

Война? Ученья? Ночь как ночь.

Но страх солдатский – хуже рвотного,

когда дошло: не превозмочь.

Приказ! И сукою дворовою

клыки востри, будь то, что будь,

и в свору затекай, чтоб с этой сворою

впервые за кордон махнуть.

А я обрёл в оливах логово –

кушетка, книжный шкаф и печь.

Укрылся вновь шинелью Гоголя.

А ну сорви – попробуй! – с плеч.