От редакции:
С творчеством поэта Гавриила Каменева мы знакомим читателя в этом номере подборкой стихотворений «Позабыт я всей вселенной…» в рубрике Вольтеровское кресло.
Казань, Кизический монастырь. 19 век
Часть 1
Гавриил Петрович окончательно хлопнул дверью рабочего кабинета и пошёл умирать в Сосновую рощу. Он всегда так делал, когда не писались стихи.
Сегодня стихи не писались по-особенному мучительно. Слишком много дел навалилось на казанский городовой магистрат, и он, бургомистр, вынужден был разбирать увесистый ворох административных документов. А ведь на столе ещё возлежал ненавистный саквояж ослепительно-жёлтой кожи, сильно беременный кляузами горожан. Но притрагиваться к одутловатому кожаному чудовищу было совсем невыносимо, иначе смерть в Сосновой роще откладывалась на ужасающе неопределённый срок. Умирать же нужно было сегодня, соответственно метрической записи Воздвиженской церкви – 26 июля 1803 года.
То, что в девятнадцатом веке бургомистром он уже не работал, Каменева волновало в последнюю очередь: «Подумаешь, „окончательно хлопнул дверью рабочего кабинета“, – успокаивал он себя, – не обратят внимания, рабочий кабинет – понятие растяжимое, мог же я у себя в лавке на Воскресенской работать? С конторскими книгами, например? Не написано же, что я хлопнул дверью кабинета городового магистрата? Кому это вообще интересно? Главное, что ОКОНЧАТЕЛЬНО хлопнул! Торжествующе и победительно хлопнул! Насовсем! Вот неотвратимая правда рифмы к моей кончине», – распалялся Гавриил Петрович, стремительно и по-мальчишески оседлав перила винтовой лестницы именно что городового магистрата.
И немедленно съехал вниз...
Бургомистерские парадные кальсоны Гавриила Петровича трещали на виражах. Рутина оставалась позади. Впереди – мечтательная и сладостная прогулка в Сосновой роще близ Кизического монастыря. Поэтому вышел из здания магистрата уже не тридцатилетний чиновник, безуспешно воюющий с полчищами казённых бумаг и насекомых, а Гавриил Петрович Каменев (1773–1803) – талантливый поэт, прозаик, переводчик, первый романтик России, автор первой русской романтической баллады «Громвал», написанной по мотивам казанской легенды о крылатом драконе Зиланте.
Вышел-то он вышел, да тут же в дверях наскочил на него совершенно безумный тип в изодранном сюртуке, который бросил ему свиток бумаги в лицо и, схватив Каменева за грудки, несколько раз яростно прокричал, чтобы тот поэзией больше не занимался!
Не успев в полной мере удивиться такому наглому обращению ещё одного жалобщика, из тех, что атакуют городовой магистрат и днём, и ночью, Каменев бумагу подобрал и теперь уже действительно в полном потрясении прочёл не очередную писульку на соседского купца по случаю дебоша оного ввиду «малой душевной болезни», а полную свою биографию, с предупреждением не подрывать здоровья, поменьше отдаваться кутежам и забавам и забыть про кладбище Кизического монастыря!
Вот уж воистину вторая половина дня начиналась по-сумасшедшему весело. Гавриил Петрович такие безумства очень любил и как раз вспомнил вчерашний кутёж с друзьями: колокольный звон бокалов, шипучее вино на штанах, танцующие канделябры со свечами, томный хохот дам, бравурные звуки клавесина и внезапные ночные гуляния по зловонным берегам заросшего Чёрного озера. Буйные пляски в камышах, дружеские обмазывания друг друга жирной и почему-то неестественно чёрной глиной, и даже робкие попытки искупаться в болотной жиже...
Знатная ночная гулянка разбудила поэтическое подсознание, тяжело и кособоко заворочались первые строчки будущего стихотворного шедевра:
Вчера с друзьями я ходил
В тени сосновой тёмной рощи,
Прохладной ожидая нощи,
Там с ними время проводил.
Природа сумраком оделась, –
Угрюмо на закате рделась
Тускло-червлёная заря.
Гавриил Петрович потерянно остановился посреди мостовой и, вопреки странному предостережению «изодранного сюртука» не писать сегодня никаких стихотворений, лихорадочно стал ощупывать себя в поисках письменных принадлежностей. Строфу необходимо было зафиксировать, пока она не улетучилась. От неё шёл смысловой зачин и, что самое главное, неповторимый размер чуть более удлинённого шага по древним булыжникам Большой Проломной. Оригинальный ритм настойчиво подталкивал его вперёд, между тем как боязнь позабыть слова останавливала поэта и разворачивала обратно к зданию магистрата за пером с бумагой и табаком. Вприпрыжку возвернувшись за тем и другим, Каменев окончательно, торжественно и победительно хлопнул дверью рабочего кабинета НАСОВСЕМ! и пустился в пляс по дарившим вдохновение уличным камням. Огромное раскалённое солнце над Волгой заставило поэта изрядно попотеть, но подарило вторую строфу:
Туман спустился на луга,
Зефир заснул, древа молчали,
Нахмурясь, небо покрывали
Черногустые облака.
Луна из-за горы лесистой
Явила нам сквозь воздух мглистый
Бледно-багровое чело.
Солнце теперь улыбалось ему, глядело уважительно. В будущем так же уважительно посмотрит на него другое светило – кучерявое солнце русской поэзии. Александр Пушкин посетит салон его племянницы, известной писательницы Александры Андреевны Фукс, остановится у каменевского портрета и глубокомысленно произнесёт: «Этот человек достоин был уважения: он первый в России осмелился отступить от классицизма. Мы, русские романтики, должны принести должную дань его памяти...». Он захочет написать подробную биографию великого казанского писателя, но не успеет...
А пока же Каменев цокал каблуками по камням и вымучивал третью строфу. Строчки приходили всё не те, трость безуспешно рассекала раскалённый воздух – то выстреливала вперёд и массивным наконечником высекала снопы искр, то аметистовой рукоятью в собачьей покорности тёрлась о хозяйское бедро, то вдруг застывала на полпути, то плавно и царственно описывала дугу. Гавриил Петрович терпеливо ждал, он знал, что в какой-то момент трость в руках поэта превратится в магический жезл по собиранию слов в поэтические строки. Проклятье третьей строфы будет преодолено. Так и случилось. На последнем перекрёстке Большой Проломной, уже под стенами Кремля, трость начала царапать на брусчатке:
Явила – и печальный свет
По роще тихой разливался,
В тоску и мрачность облекался,
Казалось, каждый там предмет.
Уныние в признаках чёрных
На нас, безмолвных, утомлённых,
Простёрло свой свинцовый жезл.
Четвёртую строфу нечего было и думать начинать без курительной трубки. Её рифмы появлялись лишь в пламени и дыме. Они рождались в толстых лиловых кольцах крепкого голландского табака. Едкие, пахучие и копчёные – взрывались в голове, разливались уничтожающим огнём по всему телу, плавили всё остальное в душе. Каменев четвёртые строфы называл драконьими. Несколько лет назад, когда сочинялся бессмертный «Громвал», именно Зилант подсказал ему, как правильно писать четвёртые строфы. Крылатый змий, мифологическое существо из татарских легенд и сказок, восходящий своим образом к чудовищам Средней Азии, родственник великого сэнмурва, подошёл к Гавриилу Петровичу в Старо-Татарской слободе у берега озера Кабан и деликатно похлопал по плечу. Он, живущий теперь в глубинах озера и охраняющий ханский клад, почуял человека, который задумал написать о его бывшем доме – Зилантовой горе, где крылатый змий жил тысячу лет. Но у человека не получалась самая главная – четвёртая строфа. Стихия огня покровительствовала ей. И Зилант дал Каменеву прикурить:
Отрада удалилась прочь,
Моё тут сердце приуныло,
Забивши тише, говорило:
«В твоей душе темно, как ночь!
Надежды тусклый луч затмился,
Оставлен всем – всего лишился,
И цель твоя – одна лишь смерть».
Каменев тщательно обкурил четвёртую строфу, несколько раз её зачеркнул, восстановил, втянул в себя, выдохнул табачный туман построчно и удовлетворённо зашагал к Хижицам: к любимому Кизическому монастырю, Сосновой роще, родному кладбищу, речке Комаровке и магическому озеру. Переходя по шатким мосткам через Казанку, сквозь заливные луга, всё более отдаляясь от стен Кремля, весело и непринуждённо насвистывая пятую ритмическую часть нетленного произведения:
В глазах, где жизни огнь погас,
Слезу мне горесть навернула;
При сумраке она блеснула
Печально в сей прискорбный час.
«Друзья! – сказал я. – Я несчастен,
Мой жребий беден и ужасен,
Страданье – жизнь, темница – свет.
Гавриил Петрович никогда не грустил. Несмотря на то, что в дальнейшем его назовут «певцом смерти» и скажут, что наиболее ярко он проявил себя в жанре мрачной элегии, а его произведения несут в себе черты трагизма и кладбищенского настроения, сам поэт был весьма добродушно настроен к жизни. Ко всему происходящему Каменев относился, как к забавному приключению, часто посмеиваясь над своей несчастной судьбой и непреодолимыми обстоятельствами. Род его восходил к татарскому мурзе Макулу. Батюшка – Пётр Григорьевич, был купцом первой гильдии, казанским городским головой, президентом губернского магистрата. Семейная легенда гласила, что во время посещения Казани Екатерина II заметила умного, обаятельного, красивого купца и приблизила его к себе, подарив шпагу и поручив ему сопровождать её в путешествии до Симбирска. Матушка – Татьяна Ивановна, была дочерью купца-старообрядца Ивана Васильевича Крохина, который привечал самого Емельяна Пугачёва.
Гавриила Петровича закалило раннее сиротство – в четыре года он потерял отца, а в семь – мать. Потом была несчастная первая любовь к простой немецкой девушке и неудачный брак по настоянию богатых и влиятельных родственников-опекунов. Дядья-купцы не раз определяли его судьбу. Именно они после смерти родителей отдали Гаврилушку в лучший казанский частный пансион М. Вюльфинга. Там, воспитываясь вместе с дворянскими детьми, он изучал русскую и западноевропейскую литературу, немецкий язык, а позднее и французский. В это же время увлёкся сочинительством и переводами.
Навсегда избрав свою стезю, в чём ему помог ближайший друг, чиновник и литератор Савва Андреевич Москотильников, Каменев был вознаграждён уже при жизни: настоящим триумфом признания литературных заслуг стало принятие его в действительные члены петербургского Вольного общества любителей словесности, наук и художеств (ВОЛСНХ), событие по тем временам для провинциального литератора неслыханное! Поездки в Москву и Санкт-Петербург позволили Гавриилу Петровичу иметь знакомство и вести беседы с самим Карамзиным, Херасковым и Дмитриевым!
Броских и эффектных афоризмов о безнадёжности человеческого бытия он не разделял, громко хохотал над своими романтическими порывами и совершенно изумлённо перечитывал всё написанное, с недоумением вопрошая каждый раз – неужели его рука выводила весь этот бесконечный флёр отчаяния и горечи:
На всё гляжу сквозь чёрный флёр,
Нигде, ни в чём красот не вижу,
В весёлых кликах стоны слышу,
При солнце мрачность кроет взор.
Вино мне в яд преобратилось, –
Восторгов сердце тех лишилось,
Что чувства нежат и томят.
Впереди виднелся Кизический монастырь, а за ним лисьими макушками полыхали сосны, позади – башня Сююмбике в гусином пуху. На последнем ярусе под зелёным шпилем, увенчанным золочёным яблоком, прощалась с поэтом казанская царица. Лебединым платком она махала в синеву, готовая прыгнуть с башни и разбиться, но только не достаться в жёны русскому царю, покорившему ханство.
Гавриил Петрович жмурился на палящем солнце, в знойной дымке с трудом различал расплывающийся хрупкий силуэт. Теперь ему казалось, что это не Сююмбике машет прощальными крыльями, а Рогнеда из его, Каменева, рыцарской баллады. И лебединый взмах женской руки был не прощальным, а призывным, молящим благородного витязя Громвала о её вызволении из заколдованного замка злого чародея Зломара. Сердце поэта сжалось:
Я вздохом начинаю день,
Смущённы взоры вкруг вращаю,
Ищу отрад – тоску встречаю,
Печаль следит за мной, как тень.
Исчезла радость, наслажденье,
Прошли забавы, и мученье
Рукой железной сердце жмёт.
Каменев растерянно моргал. Девушка теперь ему не только виделась, но даже слышался её полный тревоги голос. Персонажа необходимо было спасать, а ноги назад не шли. Холодный пот струился с горячего лба, поэта бил озноб, он судорожно сжимал непокорную трость и в ужасе понимал, что обратной дороги нет – ещё не написанное стихотворение, как в воронку, затягивало всё его существо, за шиворот тянуло к кладбищу и нашёптывало окончательные рифмы.
На помощь потерявшему разум поэту спешили другие его стихи и поэмы. «Громвал» булатным копьём подталкивал Каменева к Зилантовой горе, переводы Гесснера и Клейста разворачивали в Казань к пансионату Вюльфинга, «Мечта» и «Малиновка» волокли бесчувственного Гавриила Петровича в буйные душистые луга, но последнее стихотворение всегда сильнее, кладбище Кизического монастыря неумолимо писалось само по себе:
Влачится в скуке жизнь моя,
Лишась подруги кроткой, милой,
В сей жизни горестной, унылой
Томятся сердце и душа.
Но скоро я глаза закрою
И смерти хладною косою
В могилу тёмную сойду.
Биографы до сих пор спорят: почему, выйдя на прогулку 26 июля 1803 года, Гавриил Петрович Каменев, поэт от Бога, первый русский романтик, опередивший своё время, один из самых богатых и уважаемых людей Казани, в непотребном виде и полуобморочном состоянии, на четвереньках, жалобно стеная и подвывая, подполз к центральной аллее кладбища Сосновой рощи и улёгся на массивную гробовую плиту могилы своих родителей 14 июня 1801 года. Но, основываясь на письменных свидетельствах очевидцев, они точно уверены, что дикий и испуганный взгляд почерневшего лицом бедолаги терялся в хвое вековых сосен, пальцы ожесточённо и лихорадочно гладили камень, а искусанные в кровь губы бормотали:
Тогда как солнце, скрывшись в Понт,
Оставит в тучах свод лазурный,
Померкнет свет сребристый, лунный,
Туман задёрнет горизонт,
Как ночь разверзет мрачны недры
И заревут, завоют ветры, –
Друзья! придите вы сюда.
Часть 2
Где-то высоко ревели реактивные Зиланты. Много веков назад на этом месте на ветвях сушила облака гигантская Сосновая роща. Высохшая небесная вата летела восвояси, а на ветви налипали тяжёлые грозовые тучи, с которых стекали потоки живительной влаги. Конвейер по сушке облаков работал безостановочно. Могучие корабельные сосны питались громами и молниями и тянулись всё выше к Создателю. Наблюдательные монахи основали на окраине Сосновой рощи Кизический монастырь – тоже хотели быть поближе к Богу. С утра до вечера они карабкались по деревьям к облакам и молили Отца о всепрощении. Их слёзы смешивались с ливнями и скорбями своими уходили в благодатную почву. Так в Сосновой роще выросло кладбище. Казанцы, прознав про такое чудо, стали хоронить на этом самородном погосте своих самых именитых горожан.
Кладбище набирало силу и своих адептов. Поначалу здесь устраивали общественные гуляния, но позднее место объявили святым, и ему начали поклоняться. Тысячи паломников стекались сюда, дабы взобраться на громадные деревья и поплакать на древние могилы. У этого места было всё, кроме истории. Потому что, как известно, история пишется только стихами. Так в некрополе появился поэт. Он был прекрасен, но безумен: путал даты, отзывался на разные имена, представлялся то богатым купцом, то бургомистром, то рыцарем Громвалом, и всю жизнь писал великую кладбищенскую элегию.
Элегия эта известна нам сегодня как «Вечер 14 июня 1801 года», или «Хижицы». Говорят, поэт долго бился над последней строфой. Семь последних строк он писал два года, доводя слова до совершенства. Поставив точку – радостно умер. Стихотворение было найдено после его смерти в кармане изодранного сюртука.
А последняя строфа, если никто ничего не напутал и она дошла до нас в оригинале, выглядит так:
Придите! Древних сосн в тенях
Надгробный камень там белеет,
Под ним – ваш друг несчастный тлеет,
Слезой его почтите прах,
Почувствуйте в душе унылой,
Как над безмолвною могилой
Во мраке ночи воет ветр.
© Эдуард Учаров, 2025.
© 45-я параллель, 2025.