Дмитрий Терентьев

Дмитрий Терентьев

Четвёртое измерение № 21 (441) от 21 июля 2018 г.

Подборка: Колыбельная окраин

* * *

 

Какая дерзкая причуда:

Считать года наоборот.

Ты всё надеешься на чудо,

А чуда не произойдёт.

 

Вчертив в означенное время

Отрезок собственной судьбы,

Не жди, что стрелки ход изменят,

Что мир сотрёт твои следы.

 

Однажды, пересилив разум,

Ты обязательно поймёшь,

Что жизнь кончается не сразу,

Что и захочешь, не умрёшь.

 

* * *

 

Василию Поздееву

 

Когда потомки луговых мари

Меня с утра представят Куго-Юмо,

В льняной рубахе выйду в хвост зари,

Ни к западу, ни к северу, ни к югу,

 

А на восток, где полупьяный карт

Двенадцать раз ударит в колотушку.

Задумаюсь и не замечу, как

Три раза на шесте всплакнёт кукушка.

 

Осыплется мирская шелуха.

На нитях опущусь в иное царство.

Меня обнимут травами луга,

Как обнимали на земле нечасто.

 

К ночи с марийской девушкой вдвоём

Мы сядем у костра друг против друга,

Языческую песню запоём,

Вдвоём уйдя из огненного круга.

 

Наутро у потухшего костра

Останется лишь пепел, прах и угли.

На день сороковой в последний раз

Приду проститься с близкими супруги.

 

И буду жить как луговой мари,

В природу дух вплетая прозорливый,

В квасу туманов, в киселе зари,

В нектаре трав, в ухе речных заливов.

 

Вербное воскресение

 

Плачут балконы и крыши

В Нижнем, Рязани, Москве.

Юный, задумчивый, рыжий

Лезет в окошко рассвет.

 

В это воскресное утро

Я у окошка, за ним

Видится мне почему-то

Город Иерусалим.

 

То ли на улицах верба

Снег растопила и лёд,

То ли окрепшая вера

В сердце осанну поёт.

 

Записная книжка

 

Нашел её в серванте

Распухшую от пыли.

Ждала, когда захватят,

Надеялась… Забыли!

 

Открыл, ‒ страницы в клетку,

Исписанные ручкой:

Фамилии, заметки,

Цифири закорючки.

 

До жути непонятный

Врачебный почерк деда,

Но всё-таки приятный,

Как скрип велосипеда.

 

Год нет его; от мрака

Нам никуда не деться.

Как варежка бумага

Хранит тепло владельца.

 

* * *

 

Душистый сад в росе.

Плоды роняют сливы…

Мне тоже, как и всем,

Быть хочется счастливым.

 

Босым в лугах плясать

И радостные крики

Охапками бросать

В озера земляники.

 

Подняв бокал вина

Холодной ночью где-то,

С улыбкой вспоминать

Утраченное лето.

 

* * *

 

падают вертолётики клёна

я стою во дворе

ощущая, как каждую секунду

где-то умирает человек

душа его пролетает над миром

надо мной, как эти вертолётики

ко мне подходят знакомые

и незнакомые мне люди

всем им ужасно не нравиться

что я в праздник какой-то тосклив

говорю им: человек умер…

человек умер, ещё один…

вот их души летят вертолётиками

а вы что, ничего не заметили?

 

* * *

 

я строю дома из спичек

эти спички никогда не сгорят

от них не воспламенится дом

в этих домах кипит жизнь

кто сказал, что срубленное дерево

мертво, неодушевлённо

я делаю из спичек людей

это добрые и бескорыстные люди

они не смогут поджечь друг друга

я создаю дома и людей из спичек

я возвращаю дереву жизнь

 

* * *

 

Город спит. Потухли окна.

Лишь луна горит.

По дорогам одиноко

Бродят фонари.

 

Всё уснуло. Ни прохожих,

Ни машин во тьме.

Только ты уснуть не можешь

В мыслях обо мне.

 

Колыбельную окраин

Я тебе спою.

Закрывай глаза, родная,

Баюшки-баю.

 

Спит ограбленный у леса

С дыркой у ребра.

В яме дремлет автослесарь,

Спирта перебрав.

 

Сторож спит в каморке мрачной.

В будке пёс сопит.

Спит рыбак у печки-прачки.

В вёдрах рыба спит.

 

Воры спят в чужой квартире,

Участь ждут свою.

Пьяный опер спит в сортире.

Баюшки-баю.

 

Спит ночная фея в фуре

И не видит снов.

Рядом дальнобойщик хмурый

Дрыхнет без штанов.

 

Спит кассир лицом на кассе,

Деньги стережёт.

Бомжи спят на теплотрассе.

Киллер спит с ружьём.

 

Полицейским плохо спится

На ногах в строю,

В ванне спит самоубийца.

Баюшки-баю.

 

Только ты, моя родная,

Всё никак не спишь.

Глаз всю ночь не закрывая,

Надо мной сидишь.

 

Я и сам сегодня ночью

Не могу уснуть.

Сердце ноет и клокочет,

Распирает грудь.

 

Словно забивает сваю

Совесть в грудь мою.

Я и сердцу напеваю ‒

Баюшки-баю.

 

* * *

 

Максиму Агафонову

 

Как призрак летает пустой пакет

Над ржавыми тротуарами запойного Сормова.

На столбе объявление «Ищу мужчину до 35 лет.

Без в/п для с/о». Все корешки с телефоном оборваны.

 

Пятничный вечер. Возвращаюсь домой

Мимо серых хрущёвок, мимо новостроя дебелого

С поднятым воротом, с опущенной головой,

Скрипя зубами, мимо «Красного и Белого».

 

Что-то сделал не так я. Понять не дано.

Демон алкоголь червём-паразитом душу выел.

Огромной дыней над крышами домов

Висит луны медоносное вымя.

 

Льётся из вымени медовое молоко.

Ловлю его ртом. Ничего на губах, кроме запаха листвы и неба.

Без опаски рифмую: «далеко-далеко».

Далеко моё счастье. Унеслось в неизвестную небыль.

 

Не держу дома живности. Несъеденный обед

Высыпаю из плошки у помоек бездомным собакам.

«Всякая тварь перед Богом равна» ‒ так говорил мой дед.

Не замечая меня, старый бомж ищет что-то по бакам.

 

Боже, ответь: если мне и вправду не нужен никто,

Для чего мне трезвиться, разыгрывать пантомиму…

Ветер швырнёт в лицо охапку кленовых бинтов.

Мимо «Красного и Белого»!

Мимо, мимо!

 

* * *

 

Всё теперь закончилось. Едва ли

Я ещё когда-нибудь воскресну.

В разочарованье и печали

Не найти нехоженого места.

 

В Сормове метельно, малолюдно.

Я брожу один по Юбилейке.

Вспоминаю, как в июле юном

Здесь мы целовались на скамейке.

 

Снег летит к земле по биссектрисе,

К катету «конструктор Алексеев»*.

Абрисом на фоне белых листьев

Вырастает фонарей аллея.

 

Пальцем опущу рольставни века,

Встану под надуманным предлогом.

Вижу в силуэте человека

Проблеском воссозданного Бога

 

(Как природу сущности в явлении),

В каждом нарисованном прохожем.

Вижу в ней. Она при рассмотрении

Вообще на ангела похожа.

___

* «конструктор Алексеев» ‒

памятник Ростиславу Евгеньевичу Алексееву ‒

всемирно известному конструктору судов

на подводных крыльях и экранопланов,

открытый в сквере на пересечении

улицы Коминтерна и бульвара Юбилейного

в 2009 году в День города Нижнего Новгорода.

 

* * *

 

Над головой седой клубился гнус.

Старик сидел у дома. Дым махорки

плыл по селу. «Я в город не вернусь! ‒

он говорил. ‒ Жизнь детям неохота

испортить. Я обуза им – калека.

Одрях, как дом. Мы из другого века».

 

Курил в фуфайке старенькой, вздыхал.

И дом вздыхал щелями прелых брёвен.

Ссыпалась на завалинку труха.

Старик был непривычно многословен:

Как старые приятели общались,

Но мне казалось, ‒ навсегда прощались.

 

Тяжёлым мыслям вторя, он шутил:

«Как на моих поминках курим, паря!

... Прожить бы только лето и уйти.

Ни вечности не надо мне, ни рая.

Ты обо мне черкни чего-нить, кстати,

хоть пару строчек, коли ты писатель».

 

Курил с ним, в такт его тоске вздыхал,

и думал, что запнусь на первом слове,

что тихая мелодия стиха

останется в трухе прогнивших брёвен.

...Поскольку равнодушна к человеку

поэзия пластмассового века.