Дмитрий
Ревский

Боец номер раз

Боец номер раз по порядку постройки в каре чистит ствол на пустом постоялом дворе, где ни пива, ни повара, ни одеяльца. Снова холодно, инеем дышат судьба и трава, и он говорит бойцу номер два: «Докуда мы здесь постояльцы?!..» Боец номер два по порядку проследования бегом, замирает с биноклем над сонно текущей рекой, вдумчиво смотрит, нет ли какой вражины? Река распахнута от груди во всю ширь, и приозябшие погнутые камыши перетекают в луг, что зарос крушиной. «Скоро будет обед!» – говорит боец номер три по порядку следования приказу «Замри!», нетерпеливо переступая в разношенных берцах. И ответил бы ветер, лишь ветер, но он невесом, ветер смотрит, как плещет в реке неизвестного подданства сом, сом уходит в волну с небольшого в другой разбегца. «Наступать сразу после!..» – ответит боец номер пять по порядку несения караула для тех, кто не спят – потому что номер четыре ещё не в теме. Серы местные кошки, и вечер повсюду сер, и боец номер шесть кивает бойцу номер семь, и толкает дремавшего восемь в побритое темя. Ничего не изменится, даже уже поутру, ветер мчит по дороге ненужную здесь мишуру – пыль, сожжённые письма, окурки и листья сухие. И боец номер девять, устав с автоматом лежать, говорит пустоте: «Разрешите, товарищ сержант, – перед тем, как мы будем бежать и опять заряжать, я прочту вам стихи на смешном языке суахили?» И боец номер десять, вошедший в своё дежа-вю, слышит на суахили, как смачно звучит «ай лав ю», и себе говорит: «Я ему однозначно налью, только после атаки – ресурс не бескрайнен, но выдан!..» Тает утро, становятся тени черней и видней, и окопы ладони смыкают в своей глубине. И смешная травинка живуче дрожит на стене – я её перед боем, как будто сестрёнку, увидел.

Весенние тезисы

Розы вянут, когда к ним подходит Герда.
Извините, сударыня – вы же в гетто,
ну какие тут розы, мля.
После полдня – день ходит с душевным креном.
И текущее в кране в воронку время
жадно впитывает земля.

Вырастает трава, безмятежна крайне
к тем, кто временем выжат, ошпарен, ранен –
не считает по головам.
…Всё слова, дорогая. Они бескровны,
эти поиски кающихся условны,
всё течёт, как текут слова.

Мудрый ворон не селится у воронок,
исторически развит многосторонне,
социального поклевав.
У воронок, пройдя сквозь лохмотья дыма,
остроносой, нехоженой, нелюдимой –
нелюбима, растёт трава.

Ветры выгладят поле до середины.
Мы теорию счастья не проходили.
Кай покаялся, льдинки вокруг ботинок
не при деле с позавчера.
Королева эффектна, но нам без мазы –
мы видали ещё не такие стразы,
как морозам пришла пора.

В час весны, может статься, совсем недолго
ждать расцвета вселенского чувства долга;
пристав пристально смотрит вдаль.
Ветры выгложут кости – такая стая...
Мы заплаты на гнёздах пересчитаем…

Как-то справимся, господа.

Гештальт

Может, всё это и имеет какой-то смысл?
Мысль-блудница превоплотится в белочку-мысль,
торопливо нашедшую что-то в своих прямых
топотаньях не только в круглом, но в треугольном?
У меня на окнах недурно растёт герань.
Ты прислала мне смайлик в такую нежную рань,
что придвинулась к мыши сердца ближе гора,
грея бок, за которым раскинут холодный город.

Может, стрелки часов, завершая сейчас гештальт,
парой маленьких птичек щебечут своё «тик-так»,
за которым мы прячемся денно и неспроста,
понимая лишь часть из бездонного смысла быта?
Ночь найдёт прутик месяца, ловко его согнёт,
месяц ложечкой небо тебе зачерпнёт, как мёд,
а халва-не халва – кто же кроме тебя поймёт?
Лишь не стоит нудить, добрый Герман, что «карта бита!»

Смайлик жопку подвинул – садись, мол, на позитив!
Стрелки свистнули что-то на стрелочий свой мотив,
подобревшее небо мешает аперитив
из туманности сна, облаков и закатной лени.
День проходит по краю в него устремлённых глаз,
чтобы спрятаться белкой в неведомый прежде лаз.
Поглядишь на минуту – и видишь, что удалась.
Смайлик весело катится в строчку стихотворенья.

Дороти уходит на встречу с Богом

Дороти уходит на встречу с богом.
Бог следит за Дороти взглядом.
Бог встречает Дороти кратким вздохом.
Дороти садится с ним рядом.

Бог задумчив, Дороти – непривычно.
Ей и боязливо, и странно.
Многое в случающемся – в кавычках.
Многое – за кадром с экрана.

Дороти рассматривает коленки:
нагота – изящной деталью.
Дороти чуть-чуть не в своей тарелке,
но не ей – меняться местами…

Дороти расширит улыбку светски,
Бог кивает молча и кратко.
Тянут серафимы рассвет как репку,
бесы тянут репку обратно.

Дороти не знает сюжетных линий,
раз оно пришло – то пришлось ей…
Дороти купается в самой синей
из небесных рек без вопросов…

Дороти не знает, а есть ли воздух.
Только грудь волнуется ровно…
Дороти считает, что думать – поздно.
Бог кладёт ей руку на лобик…

Дороти садится в своей постели…
Словно отвечает кому-то…
Дороти вдыхает судьбу и тело…
Рядом выпрямляется утро…

Истории внутри

История внутри всегда нова,
пока не сдвинет день вечерних штор.

Назавтра все в сегодняшнем слова –
руины, шлак и пыль, минутный вздор.
По-новому ты пишешься с утра –
на взгляд вещей, не слишком обновлён,
раз вечно недопитое вчера
стоит в шкафу и снова не даёт
отдаться новым дням почти всерьёз,
как, в общем-то, хотелось, но – увы.
История твоих прошедших грёз –
как самолётный след у синевы
без самолёта. Спит аэродром.
И ты поспи – зачем перебирать
стекляшки бус с фальшивым серебром,
блестяшки дней, чей выщербился край.

Смешные мы, особенно с тобой,
особенно, когда хотим всерьёз
найти на небе шарик голубой
средь зимних туч, среди весенних гроз.

А небо что-то шепчет облакам –
про нас, про непогоду, про зарю...
И день прозрачен, как пустой стакан,
придвинутый куда-то к ноябрю.

Капели

Время капает из крана
(кран приснился поутру) –
то ли дождик, то ли рана,
то ль порочных мыслей круг.

На покатых горизонтах,
где рассветно и тепло –
то ли рыбы ищут зонтик,
то ли бреда намело.

Утра маленький комочек
на ладони просто так
ты сожмёшь, когда захочешь -
был побольше, да устал...

Полдень мало что меняет,
кроме стрелок, кроме туч.
Между временем и днями
в щёлку лезет солнца луч.

Ничего, поручик, с горки
нашим санкам не впервой –
после порки по подкорке
разум бродит кочевой,

от цыганщины до пляски –
разворот гармони лишь...
Мы приедем к ночи с лязгом
чистых звёзд в ладонях крыш.

Ночь шутя залечит раны,
только шутка не нова...
Время капает из крана,
тихо капает из крана –
то ли дождик, то ли рана...
Собирается в слова.

Клавиши

Влюблённость – разновидность у печали. Просторы одиночества – на блюдце. Я глуп, а шелестящий паром чайник – почти Конфуций. Сны – зеркалá, но стоит ли вглядеться? У памяти – эссенция ванили. И затопляет время нежность в сердце – все домики на дне водохранилищ. Я с полночью – обнялись не случайно: коллизия взаимности бесспорна. Чаинки, что пригрелись в крепком чае, танцуют беззастенчивое порно. Мы – колоски среди полей разлуки, оставленные непришедшим снегом. Так медленно, так безнадёжно руки перебирают клавиши у неба.

Колесо

Беспечней тени, полосы черней. На даче – блажь, цветы-малины-росы. Приходит Гоголь, спросит: «Где шинель?», твою «Шанель», задев, с серванта сбросит и улетит случайным журавлём туда, где нам неведомы ответы, а мы организуем чай втроём – я, ты и чай. И дышащее лето. А летом-то лететь, а не латать – оно ж природа: шепчет жарко, сладко. И наша неуверенность проста, как детская колёсная лошадка. Отчаянье от чая даст стречка, ты – улыбнёшься мило, но иначе. И смотришь, как уходят облака куда-то в Кандалакшу или Нальчик. Сплетают тени темень над столом, и облака идут к закату чинно. И внутреннему мальчику тепло – От чая ли, иль по другой причине. И кажется, что счастье – в этом всём, а остальное – было просто бредом… Но Гоголь рассмеётся: колесо – он знает – не доедет… Не доедет.

Колода

У ночи смыслы не в полутонах.
Сегодня звёзды чистят, как медали.
Душа бредёт, как иеромонах
в какие-то намоленные дали.

Встречает то волков неблизкий вой,
то свет в оконце близ деревни спящей.
Когда ты настоящий и живой,
всё так летяще!

Полёт дурманит жаждой бытия,
где можешь всё, где просто всё и мощно.
Мы долго спорим с ночью – ты и я.
Ночь лобик морщит.

Ночные крылья – стрекозиный яд.
На скоростях – мелькнёт минутой лето,
что ждёт вокруг... Шаги благодарят
его за это.

На каждого живущего – вина
за тех, кто не вернётся и не спросит,
в кого сегодня ночью влюблена
их никогда не прожитая осень,

и ты ответ не торопись искать,
печатая шаги в тропинку года.

И достаёт душа колоду карт.
И заново
тасуется колода.

Крапива

На даче облака покрыты белым пухом.
Вечернюю зарю в руках качает день.
Ты любишь не меня. Фарфоровые куклы
насмешливо глядят, веранду обсидев.

Устав перебирать все наши не-поступки,
выдумывать слова, что нам не суждены,
они скучают тут, пока мы шутим шутки
и пьём своё вино из горлышка луны.

Но шутки не новы, и грусть лежит в основе
случайных наших встреч, продуманных не-встреч,
и прячет нас июнь в извилистые норы,
зелёною рукой касаясь наших плеч.

И машут куклы вслед по-светски суетливо,
шушукаясь о том, о сём и ни о чём,
и прошлое растёт, как выросла крапива,
и новый дачный дождь крапиву посечёт.

Кусочек лета

Умеренность событий. Не тужи: ещё не раз натянутся гужи, ещё лошадке морду перекосит... Мы приняли. Задумчивая осень плодит на смену будням миражи. Умеренность событий непроста: есть выбор, и при всех при прочих равных – допустим – кот. Иди и гладь кота, иди и шугани его исправно – и там, и там – святая простота. Умеренность событий – смена луж (была большая, но подсохла к ночи). Как пафосно сказал учёный муж – не всё то мелко, что уже короче! Что подтвердит небесный новый душ. Умеренность – с бананом пироги. Не то, чтоб несъедобно – но некстати. Когда встаёшь с неправильной ноги – и правильную стягивай с кровати! Иначе – даже думать не моги. Ну ладно, пошутили, и – айда: туда, где спит ноябрьская вода в декабрьских стужах, голая и злая. Мы улыбнёмся, малость привирая, но – надо ж позитива, господа! Привычка - это жало без пчелы. Повысь Ай-Кью, осмысливая это. Приходит время пухлых белых рыб, горячих снов, вопросов без ответов, и утренней за окнами золы. Под дробным шагом лёд нам скажет «крак», куда, мол, прёшь, Иван-в буран-дурак, а ты ему – да ладно, всё срастётся. и вы легко расстанетесь в дворах, и скоро потеряетесь в потёмках. Но, знаешь, растворенье – не покой. Кивает город, в шуме городском вопросом не морочась ерундовым. Но вспомни – карамелькой за щекой – кусочек лета, вкусноты медовой…

Межсезонье

А весна оставляет закушенность губ… Ветер холодно прям, ветер деланно груб, ожидание встречи прессуется в куб, давит грудь, холодит переменой… Запахни воротник – в подворотне сквозит… Ощущая сердечную бойкую зыбь, по крупицам тепла изучаешь азы всей её недошедшей вселенной… А весна неспроста, а весна – непроста, неслышна, словно тень или поступь кота, и твоя маета торопливо пуста – проживать непрожитое в сутках… И глотать, и глодать это время как кость, собирая желанья по щепоти в горсть, и сплетаются в пальцах и нежность, и злость – сиротливые дети рассудка… А весна – где-то в дебрях, но веришь – вблизи, потому что растаяли залежи зим, потому что сердечный пробился призыв – воробьиною радостью марта… Ты стучи во мне, слушай ладонью свой стук: поцелуи и дни, что должны – подождут, потому что весна – на ладони, и тут у природы не будет помарок…

Мне нравится лежать с тобой в длину…

Мне нравится лежать с тобой в длину... Мир смотрит в нас и говорит: «Ну-ну! Вы просто так, иль вас оставить на день? А, может быть, добавить столько лет, за сколько – про неё, мессир Поэт, ты изгрызёшь стихами три тетради?..» Мир смотрит, словно смотрится… Вода полдневная подводит к середине… Водоворот из нашего «Да-да, оставь нас!..» … И кораблик неба синий, в окошке, уходящем в глубину, и уводящим за собою следом календари серебряного лета в сердечную двуспальную волну… Мне нравится лежать с тобой в длину – твоим на ощупь найденным секретом…

Мороженка

Хочется мороженого пачку.
И ещё бы пару – про запас.
Счастья, да здоровья, да удачи –
мало ли желаний я припас?
Много ли осталось за плечами,
пройденное невзначай и вдруг,
что мы обещали, завещали,
замыкали в обязательств круг?
Мало или много – на удачу
кинь монетку – ляжет, как смогла...
Хочется мороженого.
Пачку.
Подсластить и мысли, и дела.

Маленькая радость безгранична,
если не затаскана до дыр.

Получилось – многое о личном.
А хотел – легко и про пломбир.

Обряд

Зима распутицей сменилась,
но, пожеланьям вопреки,
весна взяла и припозднилась.
Не с той ноги, не с той руки

видать, её настало утро,
иль кофе не зашёл с утра –
но, как собаки воют будто
всегда холодные ветра.

Мы горевали коллективно,
с утра – и отходя ко сну.
И было холодно в квартирах,
надежд лишённых на весну.

Хоть небо солнышко катало –
не откликались птицы чувств.
Любви к теплу нам недостало,
да и другой любви ничуть.

И, чтоб весна вошла, зараза,
в свои исконные права,
черепашонок безобразный
в кустах лягушку целовал.

Осеннее

Плывут дожди в подводной лодке
средь планетарных облаков.
Я мог бы быть простым и кротким,
но я ни разу не таков.

Часы стремятся быть добрее –
уже не бьют, ещё грустят.
Сопит кошак на батарее,
как инфантильное дитя.

На мостовой, в дворовой луже
(какой тут шествовал злодей?)
лежит башмак, насквозь простужен,
и каши просит у людей.

Но отрешённо-чужды лица
прохожих, уходящих прочь.
И холод в сумерках струится,
и заполняет двор и ночь.

Насколько осень безмятежна,
настолько часты сквозняки.
Я мог бы стать простым и нежным,
но эти мысли далеки.

Сентябрь считает поцелуи,
ссыпая их в копилку дня.
Ночной трамвай летит, колдуя.
Спешит прохожий, семеня.

Такой сентябрь, что просто сказка –
обнялись в небе гладь и тишь.

Но ты, беспечная как Карлсон,
не обещай…
Не прилетишь.

Прежнее лето

Время – монета, упавшая на ребро: справа и слева – возможны, но неочевидны. Если потратишь минуту на выбор дорог – то потеряешь минуту за окнами видов. Странное дело дожди: разве повод прийти, если не то, чтоб не ждали – но ждали без страсти? …Нервная жилка отстукает маленький тик, нас заверяя в своём местечковом всевластье. Думал о многом, а вышло – что лишь о тебе. Это работает так же, как Данко без света. Тени пригнулись, прогнулись и начали бег – от подоконника и до скончания лета. Бледность пера на бумаге чернеет стремглав, не удивляйся событиям – всё по спирали. Ты недописан в бессчётном количестве глав, но со второй очевидно вполне аморален. Вдумчивый мальчик на должности пажа луны так неулыбчив, что просто вздохнёшь без причины. Осень смеётся и листьев кидает взаймы... Ветер срывает мгновения, даты, личины. Если вкопал золотой – то на Поле Чудес жди вековечного всхода, пока не наскучит. Славно дурачат созвездья сейчас и везде: сложат грядущее в будущем – скучною кучей. Кучер желаний лошадкам не выдаст овса – то ли из вредности, то ли – кабацкая тропка. Все, кто хотели срубить абрикосовый сад – вяло сгружают вишнёвое небо в коробках. Если уходишь бродить по жнивью пустоты – то возвратишься к невымытым чашкам кофейным. Светит глазок у конфорки домашней плиты – здесь побывала Алиса… Бликуют трофеи. Каждому дню подошло бы своё инженю, если бы внутренний зритель не жаждал иного. Месяц пророс и загинул на шатком корню – жаль, моя рыбка, уже не обнимемся снова. Шаткое море качает и берег, и мозг. Мысли пришли бы, но выскочил кризис билетов. День начинается – как ожидалось, промозгл – горьким эпиграфом книжке прошедшего лета.

Птичье

Эта птица назвалась твоим именем. Чистая магия, как скажет Гарри. Звёзды свои секретики вынули, пересмотрели, и, в общем гаме, вновь разбредаются по созвездиям (то, что твоё – спряталось в комнате). Мир предъявляет к оплате два векселя – и говорит – вы просили напомнить!.. Да, мы просили, минуты гладя (время так дорого в мелкой таре). Мы бы отдали полцарства за день, нам бы сказали – и мы отдали. Вечер задумчив, как антилопа. Время на дудочке доиграло. Сердце рифмует «шаги» и «пропасть». Сердце всегда безнадёжно право. Тени на стенах моих узорны. Блинная лунность на небе бренна. ...Я отдаю этой птице зёрна – все, что созрели в моей вселенной.

С пёсиком

В каком-то суетном аспекте,
что задан мозгу со вчера,
я вёл собаку по проспекту,
я знал, что ей гулять пора,

и понимание реалий,
что помогало нам извне,
закат окрашивало алым
в отдельно взятом сером дне.

Среда осеннего обитания

Немного странно… Мы опять ушли куда-то вне, хотя вовнутрь – проще. Разносит мысли, словно птиц по роще… Молчанье листьев, ветра долгий всхлип… У осени – стремленье подводить глаза, черту, подчёркивать приметы, пунктирить день, кропить на картах лета своей небрежной росписью дожди… А мы с тобой всё дальше по реке уходим, выбирая нужный берег, и осень, говоря о пустяке, приводит нас примером, но проверит, что мы найдём, куда свернуть ещё, напишет нам напутственное что-то на перепутье возле поворота, где октябрю откроем первый счёт… Октябрь раскинул сети на двоих – декада ни безрыбья, ни путины… А там, где золотая середина – твои глаза, смотрящие в мои…

Уставший ползать

Уставший ползать знает про печаль. Он мог бы ничего не отвечать, но ночь придёт, чтоб расстелить вопросы. Земля черна, как соль сибирских руд. В ней спит необретённый изумруд. Над нею – осень. Гонять блоху – занятие для псов. Закончишь спать – идёшь терзать мосол, ища в несовершенстве гармоничность. Гармошка зла в веселье тут и там. Земля плывёт на трёх своих китах. В рабе растёт растерянная личность. Забьётся гвоздь в доску – от молотка, спася свои железные бока, но голову отдав во власть стихии. Покуда пальцы дышат тяжело, и бьёт вода в оконное стекло – напишешь жизнь... А поглядишь – стихи ли? В осмысленности дня – сюрприз ума, чья пустота по-своему пряма, в чём усмотри преемственность традиций. А что куда-то перекрёсток звал найти свой путь среди разверстых жвал – проскочишь – так и повод погордиться. Ты так серьёзен, что смешно вдвойне под печью мыши, зайцу на окне – посланцу раззолоченного полдня. И ходики проходят там и тут, тебе не верят, но к тебе идут, про то, что есть ты, терпеливо помня.

Шёл месяц тябрь

Шёл месяц тябрь.
Природе вопреки –
был Цельсий положительно удачен.
И с чувством, с расстановкой – мужики
докапывали брюквины на даче.
Поэт же заходил повечерять,
был к овощам не цепок и не падок,
зато носил массивную тетрадь,
пестревшую полтысячей закладок.

Шёл месяц тябрь... Блуждали огоньки,
в реке плескали изредка плотвицы.
Всё требовало грамотной строки
и безмятежной благости на лицах...
Шёл месяц тябрь… Лоснилась шерсть кота,
гулял до горизонта месяц синий,
и листьев перелётных пестрота
на ветках распускала хвост павлиний,
по рельсам уходили в гарь дорог
часы, и поезда, и ожиданья,
и приглашал подругу на свиданье
из сказок в быль шалун-единорог.

Шёл месяц тябрь. Дорога под окном
лежала, и светлела, и пустела,
темнел газон захватанным сукном,
прикрыв земли податливое тело,
словесный налетал на лист прибой,
шурша большим количеством шипящих,
и мы вконец рассорились с тобой,
ища ответ о прошлом в настоящем.

Шёл месяц тябрь. И капли по стеклу
сползали, и сплетались, исчезая.
И мы встречались с временем глазами,
и жёлтый день качался на ветру.