Дмитрий
Ревский

Птичье

Эта птица назвалась твоим именем. Чистая магия, как скажет Гарри. Звёзды свои секретики вынули, пересмотрели, и, в общем гаме, вновь разбредаются по созвездиям (то, что твоё – спряталось в комнате). Мир предъявляет к оплате два векселя – и говорит – вы просили напомнить!.. Да, мы просили, минуты гладя (время так дорого в мелкой таре). Мы бы отдали полцарства за день, нам бы сказали – и мы отдали. Вечер задумчив, как антилопа. Время на дудочке доиграло. Сердце рифмует «шаги» и «пропасть». Сердце всегда безнадёжно право. Тени на стенах моих узорны. Блинная лунность на небе бренна. ...Я отдаю этой птице зёрна – все, что созрели в моей вселенной.

Мне нравится лежать с тобой в длину…

Мне нравится лежать с тобой в длину... Мир смотрит в нас и говорит: «Ну-ну! Вы просто так, иль вас оставить на день? А, может быть, добавить столько лет, за сколько – про неё, мессир Поэт, ты изгрызёшь стихами три тетради?..» Мир смотрит, словно смотрится… Вода полдневная подводит к середине… Водоворот из нашего «Да-да, оставь нас!..» … И кораблик неба синий, в окошке, уходящем в глубину, и уводящим за собою следом календари серебряного лета в сердечную двуспальную волну… Мне нравится лежать с тобой в длину – твоим на ощупь найденным секретом…

Клавиши

Влюблённость – разновидность у печали. Просторы одиночества – на блюдце. Я глуп, а шелестящий паром чайник – почти Конфуций. Сны – зеркалá, но стоит ли вглядеться? У памяти – эссенция ванили. И затопляет время нежность в сердце – все домики на дне водохранилищ. Я с полночью – обнялись не случайно: коллизия взаимности бесспорна. Чаинки, что пригрелись в крепком чае, танцуют беззастенчивое порно. Мы – колоски среди полей разлуки, оставленные непришедшим снегом. Так медленно, так безнадёжно руки перебирают клавиши у неба.

Колесо

Беспечней тени, полосы черней. На даче – блажь, цветы-малины-росы. Приходит Гоголь, спросит: «Где шинель?», твою «Шанель», задев, с серванта сбросит и улетит случайным журавлём туда, где нам неведомы ответы, а мы организуем чай втроём – я, ты и чай. И дышащее лето. А летом-то лететь, а не латать – оно ж природа: шепчет жарко, сладко. И наша неуверенность проста, как детская колёсная лошадка. Отчаянье от чая даст стречка, ты – улыбнёшься мило, но иначе. И смотришь, как уходят облака куда-то в Кандалакшу или Нальчик. Сплетают тени темень над столом, и облака идут к закату чинно. И внутреннему мальчику тепло – От чая ли, иль по другой причине. И кажется, что счастье – в этом всём, а остальное – было просто бредом… Но Гоголь рассмеётся: колесо – он знает – не доедет… Не доедет.

Боец номер раз

Боец номер раз по порядку постройки в каре чистит ствол на пустом постоялом дворе, где ни пива, ни повара, ни одеяльца. Снова холодно, инеем дышат судьба и трава, и он говорит бойцу номер два: «Докуда мы здесь постояльцы?!..» Боец номер два по порядку проследования бегом, замирает с биноклем над сонно текущей рекой, вдумчиво смотрит, нет ли какой вражины? Река распахнута от груди во всю ширь, и приозябшие погнутые камыши перетекают в луг, что зарос крушиной. «Скоро будет обед!» – говорит боец номер три по порядку следования приказу «Замри!», нетерпеливо переступая в разношенных берцах. И ответил бы ветер, лишь ветер, но он невесом, ветер смотрит, как плещет в реке неизвестного подданства сом, сом уходит в волну с небольшого в другой разбегца. «Наступать сразу после!..» – ответит боец номер пять по порядку несения караула для тех, кто не спят – потому что номер четыре ещё не в теме. Серы местные кошки, и вечер повсюду сер, и боец номер шесть кивает бойцу номер семь, и толкает дремавшего восемь в побритое темя. Ничего не изменится, даже уже поутру, ветер мчит по дороге ненужную здесь мишуру – пыль, сожжённые письма, окурки и листья сухие. И боец номер девять, устав с автоматом лежать, говорит пустоте: «Разрешите, товарищ сержант, – перед тем, как мы будем бежать и опять заряжать, я прочту вам стихи на смешном языке суахили?» И боец номер десять, вошедший в своё дежа-вю, слышит на суахили, как смачно звучит «ай лав ю», и себе говорит: «Я ему однозначно налью, только после атаки – ресурс не бескрайнен, но выдан!..» Тает утро, становятся тени черней и видней, и окопы ладони смыкают в своей глубине. И смешная травинка живуче дрожит на стене – я её перед боем, как будто сестрёнку, увидел.

Межсезонье

А весна оставляет закушенность губ… Ветер холодно прям, ветер деланно груб, ожидание встречи прессуется в куб, давит грудь, холодит переменой… Запахни воротник – в подворотне сквозит… Ощущая сердечную бойкую зыбь, по крупицам тепла изучаешь азы всей её недошедшей вселенной… А весна неспроста, а весна – непроста, неслышна, словно тень или поступь кота, и твоя маета торопливо пуста – проживать непрожитое в сутках… И глотать, и глодать это время как кость, собирая желанья по щепоти в горсть, и сплетаются в пальцах и нежность, и злость – сиротливые дети рассудка… А весна – где-то в дебрях, но веришь – вблизи, потому что растаяли залежи зим, потому что сердечный пробился призыв – воробьиною радостью марта… Ты стучи во мне, слушай ладонью свой стук: поцелуи и дни, что должны – подождут, потому что весна – на ладони, и тут у природы не будет помарок…

Среда осеннего обитания

Немного странно… Мы опять ушли куда-то вне, хотя вовнутрь – проще. Разносит мысли, словно птиц по роще… Молчанье листьев, ветра долгий всхлип… У осени – стремленье подводить глаза, черту, подчёркивать приметы, пунктирить день, кропить на картах лета своей небрежной росписью дожди… А мы с тобой всё дальше по реке уходим, выбирая нужный берег, и осень, говоря о пустяке, приводит нас примером, но проверит, что мы найдём, куда свернуть ещё, напишет нам напутственное что-то на перепутье возле поворота, где октябрю откроем первый счёт… Октябрь раскинул сети на двоих – декада ни безрыбья, ни путины… А там, где золотая середина – твои глаза, смотрящие в мои…

Прежнее лето

Время – монета, упавшая на ребро: справа и слева – возможны, но неочевидны. Если потратишь минуту на выбор дорог – то потеряешь минуту за окнами видов. Странное дело дожди: разве повод прийти, если не то, чтоб не ждали – но ждали без страсти? …Нервная жилка отстукает маленький тик, нас заверяя в своём местечковом всевластье. Думал о многом, а вышло – что лишь о тебе. Это работает так же, как Данко без света. Тени пригнулись, прогнулись и начали бег – от подоконника и до скончания лета. Бледность пера на бумаге чернеет стремглав, не удивляйся событиям – всё по спирали. Ты недописан в бессчётном количестве глав, но со второй очевидно вполне аморален. Вдумчивый мальчик на должности пажа луны так неулыбчив, что просто вздохнёшь без причины. Осень смеётся и листьев кидает взаймы... Ветер срывает мгновения, даты, личины. Если вкопал золотой – то на Поле Чудес жди вековечного всхода, пока не наскучит. Славно дурачат созвездья сейчас и везде: сложат грядущее в будущем – скучною кучей. Кучер желаний лошадкам не выдаст овса – то ли из вредности, то ли – кабацкая тропка. Все, кто хотели срубить абрикосовый сад – вяло сгружают вишнёвое небо в коробках. Если уходишь бродить по жнивью пустоты – то возвратишься к невымытым чашкам кофейным. Светит глазок у конфорки домашней плиты – здесь побывала Алиса… Бликуют трофеи. Каждому дню подошло бы своё инженю, если бы внутренний зритель не жаждал иного. Месяц пророс и загинул на шатком корню – жаль, моя рыбка, уже не обнимемся снова. Шаткое море качает и берег, и мозг. Мысли пришли бы, но выскочил кризис билетов. День начинается – как ожидалось, промозгл – горьким эпиграфом книжке прошедшего лета.

Кусочек лета

Умеренность событий. Не тужи: ещё не раз натянутся гужи, ещё лошадке морду перекосит... Мы приняли. Задумчивая осень плодит на смену будням миражи. Умеренность событий непроста: есть выбор, и при всех при прочих равных – допустим – кот. Иди и гладь кота, иди и шугани его исправно – и там, и там – святая простота. Умеренность событий – смена луж (была большая, но подсохла к ночи). Как пафосно сказал учёный муж – не всё то мелко, что уже короче! Что подтвердит небесный новый душ. Умеренность – с бананом пироги. Не то, чтоб несъедобно – но некстати. Когда встаёшь с неправильной ноги – и правильную стягивай с кровати! Иначе – даже думать не моги. Ну ладно, пошутили, и – айда: туда, где спит ноябрьская вода в декабрьских стужах, голая и злая. Мы улыбнёмся, малость привирая, но – надо ж позитива, господа! Привычка - это жало без пчелы. Повысь Ай-Кью, осмысливая это. Приходит время пухлых белых рыб, горячих снов, вопросов без ответов, и утренней за окнами золы. Под дробным шагом лёд нам скажет «крак», куда, мол, прёшь, Иван-в буран-дурак, а ты ему – да ладно, всё срастётся. и вы легко расстанетесь в дворах, и скоро потеряетесь в потёмках. Но, знаешь, растворенье – не покой. Кивает город, в шуме городском вопросом не морочась ерундовым. Но вспомни – карамелькой за щекой – кусочек лета, вкусноты медовой…

Уставший ползать

Уставший ползать знает про печаль. Он мог бы ничего не отвечать, но ночь придёт, чтоб расстелить вопросы. Земля черна, как соль сибирских руд. В ней спит необретённый изумруд. Над нею – осень. Гонять блоху – занятие для псов. Закончишь спать – идёшь терзать мосол, ища в несовершенстве гармоничность. Гармошка зла в веселье тут и там. Земля плывёт на трёх своих китах. В рабе растёт растерянная личность. Забьётся гвоздь в доску – от молотка, спася свои железные бока, но голову отдав во власть стихии. Покуда пальцы дышат тяжело, и бьёт вода в оконное стекло – напишешь жизнь... А поглядишь – стихи ли? В осмысленности дня – сюрприз ума, чья пустота по-своему пряма, в чём усмотри преемственность традиций. А что куда-то перекрёсток звал найти свой путь среди разверстых жвал – проскочишь – так и повод погордиться. Ты так серьёзен, что смешно вдвойне под печью мыши, зайцу на окне – посланцу раззолоченного полдня. И ходики проходят там и тут, тебе не верят, но к тебе идут, про то, что есть ты, терпеливо помня.