Дмитрий Мухачёв

Дмитрий Мухачёв

Сим-Сим № 23 (119) от 11 августа 2009 г.

Подборка: Казанский вокзал

* * *

 

Словно в небо поблекшее кречет

или крейсер в уютный залив,

я входил в свой ноябрьский вечер

трамадол кока-колой запив.

 

По проспекту на старой маршрутке,

мимо банков, барменов, аптек,

вспоминая нелепые шутки,

ехал я – непростой человек

 

в окруженьи вульгарных студенток,

хрупких агнцев с глазами менял,

и безвременья страшная лента

обвивалась змеёй вкруг меня.

 

Шла сибирского говора сила,

на углу копошились скины,

пахло гарью, светился красиво

одинокий фонарь у стены.

 

Двадцать лет как два дня – всё сплошные

разночтенья, разборки, обиды.

Ах, родные, смешные, больные,

вас любя, я не подал и вида!

 

Вы разнузданным виршам не верьте,

я играюсь пустыми словами.

Если есть этот рай после смерти,

я хотел бы в нём быть вместе с вами.

 

Молитва

 

прелюдия пуста, как день прошедший зря.

под небом голубым стою в чужой тени я,

не дай же мне пропасть, начальник пустыря,

создатель автотрасс, творец неврастении.

 

я серый человек с часами на руке,

прохожий без лица, один из многих сотен

с Тобою говорю на пошлом языке

железных гаражей, подвалов, подворотен.

 

на скучном языке домов, дымов и луж,

асфальтовых полян, трамвайных остановок.

я никому не друг, я никому не муж,

по моде не одет, не видел фильмов новых.

 

не дай же мне уйти в июльскую жару,

в берёзовых шумах навеки раствориться.

в небесном трезвяке проснуться поутру,

где вовсе нет людей – лишь ангелы и птицы.

 

не дай же мне пропасть и отпусти грехи.

прости мой хамский тон, вульгарность и плебейство.

без Твоего тепла и без Твоей руки

не выйдет ничего – хоть лбом о стену бейся.

 

* * *

 

с тобою смотрели мы фильмы-нуар

и спорили о Мураками,

дешёвый и кислый коктейль «Ягуар»

хлебая большими глотками.

 

мы грелись шинелью на рыбьем меху,

травили в ночи анекдоты.

рабочие дни обращались в труху,

и в дверь заходила суббота.

 

струился по комнате свет голубой

на улице пахло бензином.

запомни, как мы проводили с тобой

холодные странные зимы.

 

* * *

 

В те дни, когда в городе бегало много собак,

в те дни, когда всем супермаркетам дали ток,

после пяти мой дом погружался во мрак,

я поднимался и выходил за порог,

 

движим желаньем купить себе кофе и хлеб.

Однако же, тратил на пиво всё до гроша.

Светились окна вокруг, новогодний рэп

тихо и мерно звучал у меня в ушах.

 

О, мой новогодний рэп, фрагментарный бит,

вечный предвестник новых побед и бед!

Сердце моё в декабре от обид болит,

я ненавижу снег, обожаю свет.

 

Смейся, паяц, над разбитой любовью, кричи,

пей и рыдай, но продолжай жить.

Эту игру ты проходишь в режиме cheat,

к реальным напрягам душа у тебя не лежит.

 

Я буду и глуп, и наивен, и глух, и слеп.

Останься со мною, мой новогодний рэп.

 

* * *

 

дорога к чёртовой бабушке далека,

над ней плывут роскошные облака,

она проходит сквозь все закаты и зори.

захочешь пойти – смотри, не натри мозолей.

 

дорога к чёртовой бабушке тяжела.

я буду твой фюрер, ты будешь моя жена.

вдвоём мы сила, равная урагану,

нас надо бояться боксеру и уркагану.

 

* * *

 

выйдя под утро из дома, он видит двор,

слышит пустое чириканье воробьёв.

жизнь его – с небом прерванный разговор.

он апатичен, и это его убьёт.

 

когда-то он в форме был, он держал удар,

Хайдеггера читал, но с недавних пор

балтика номер девять – его нектар,

а трудовая книжка – его позор.

 

капает дождь, в глазах помутилось на миг.

стой у подъезда, жди свою благодать.

не стоит хныкать, что, мол, зашел в тупик –

там можно попрыгать или поприседать.

 

Динозавры

 

а заброшенной клумбе цветёт чистотел.

Грязный голубь, роняя перо, пролетел

в ежеутреннем шуме весёлом

к горизонту. Тепло, и дождя уже нет,

и блаженный, июльский, пронзительный свет

заливает рабочий посёлок.

 

Непослушная память – изнанка ума

конструирует небо, деревья, дома,

вынуждая владельца копаться

в неприятных наростах бытийного мха.

Одинаково скучны как лист лопуха,

так и ветви изящных акаций.

 

Этот мусорный бак будет долго гореть,

и покроется пылью мой мягкий медведь,

что потерян в хоккейной коробке,

и заставят зубрить исключенья опять.

На ступенях гимназии семьдесят пять

я стою, одинокий и робкий.

 

В коридоре висел на плакате Ньютон.

В этом узком кругу был один моветон –

настучать на обидчика маме.

Динозавров учили мы в школе тогда,

ну а если в проулках встречалась беда –

от неё убегали дворами.

 

Динозавр большой, у него есть семья.

Он, должно быть, брутальней, чем даже свинья

и уж точно приятнее кобры.

Он питается мясом и в джунглях живёт,

он охотится долго и быстро жует,

но в душе он, конечно же, добрый.

 

Разозлённый завхоз произносит hate speech,

улыбаются дружно со стенки Ильич

и подвыпивший Шура Матросов.

Время движется, солнце в зените уже,

и огромной толпой в кабинет ОБЖ

мы уходим без лишних вопросов.

 

Время движется мерно в своей простоте.

Мы окончили ВУЗы, родили детей,

разбежались по миру, умолкли.

Кто-то вырос Лопахин, а кто – Дон Кихот,

у кого-то и мусор приносит доход,

у кого-то и зубы – на полке.

 

Запоздалая страсть, неподдельная грусть.

Всё вокруг – это сон, и я скоро проснусь,

хорошо, что я молод и холост!

Изогнётся зигзагом планида моя,

я уйду в непонятные миру края,

в неизвестную скаутам область.

 

Там недавно случился большой парадиз,

там исполнят любой, самый глупый каприз,

всех ослабших там на руки взяли.

Там железо цветёт, испаряется Ганг,

улетает вовне навсегда бумеранг

от своих нерадивых хозяев.

 

Там гуляют по паркам, там пьют до утра

и Всевышнему молятся, чтобы «вчера»

перешло в первозданное «завтра».

Там не нужно иллюзий – там всё наяву.

Закурив сигарету, я сяду в траву,

и ко мне прибегут динозавры.

 

Барток

 

мой город не найти на картах,

в конце времён – моё начало,

мне очень нужен Бела Барток,

чтоб эта осень зазвучала.

 

друзья, вы только не бросайте

в меня свои цветные листья:

я аутист и аутсайдер,

картина ненадёжной кисти.

 

а ветви ожидают марта,

вернуть хотят сырую юность

им срочно нужен Бела Барток –

сыграть их хрупкость и угрюмость.

 

придёт декабрь, заполнит вата

все щели в рамах, будет холод,

заправят уксусом салаты,

ударит в землю снежный молот.

 

но воды вырвутся на волю,

стечёт с окошек зимний грим,

когда мой Барток выйдет в поле

и милый Дворжак вместе с ним.

 

* * *

 

Человек состоит из воды, амбиций и детских травм.

Кровь его так пресна, а сердце невзрачно на вид.

Любовницы и бильярд, свежевыжатый сок по утрам,

а вечерами он смотрит подолгу в небо и говорит:

 

«Мой фюрер, согласно приказу, я обыскал весь лес,

целых три дня окунался в хвойную благодать,

видел валькирий, гоблинов, тени мёртвых принцесс,

но не нашёл ничего, что могло бы нас оправдать.

 

Период распада длится две тысячи скучных лет.

За это время мы пережили несколько ядерных зим.

Кроме вас, никто не расскажет, выживем мы или нет.

страшно и больно увидеть небытие вблизи...»

 

Так завершается вечер: телевизор, коньяк, мармелад,

когда выползает луна, клиент уже крепко спит.

Завтра он повторит все эти речи на тот же лад

чтобы услышанным быть, стену пробить, раздробить гранит.

 

Бродский-блюз

 

В царстве теней я работал проводником,

добросовестным гидом, держащим людей в таком

напряженьи, что им было нервно и дурно, мама,

и они сгорали или сбегали тайком.

 

Я получал зарплату три раза в год,

садился под дерево, ел с ветчиной бутерброд,

запивая его молоком или виски, мама,

а потом шёл к озерам и полоскал свой рот.

 

Ночное небо черно, как моя душа,

тюменская нефть черна, как моя душа,

а Скрэтч Ли Перри изрядно накурен, мама,

и чёрен, как вакса или моя душа.

 

Не скажу тебе точно, сколько я нёс этот груз,

зарабатывал деньги, смотря на чужую грусть

и неврастению, но мне надоело, мама,

и литания дьяволу вдруг превратилась в блюз.

 

А сейчас я хочу туда, где светло и свежо.

Бережёного, как известно, Джа бережёт,

и я не прошу у тебя покровительства, мама, –

пусть мне помогут мой «Гинесс» и ми-мажор.

 

* * *

 

Миддл-класс болтает о своём:

отношенья, дети и зарплата.

Милые, нормальные ребята,

самоироничные притом.

 

Светский гомон, громкие слова,

ворох актуальных анекдотов,

байки о романах на работе,

кто осёкся, кто джек-пот сорвал.

 

На «Центрах» открылся суши-бар,

застрелился бывший губернатор,

и шахиды пронесли гранату

в ресторан «Еврейский самовар».

 

Скатерть, сигареты, чёрный чай,

кий, дымы, сукно, шары и лузы.

Я сижу в углу, нелепый лузер,

и внимаю бравурным речам.

 

* * *

 

Семафоры, разъезды, развилки, дома, пригороды, провода

Рай, где отсутствие сигарет – единственная беда.

Декабрь не щадит понаехавших нас – от мороза слезятся глаза:

это Казанский вокзал, мама, это Казанский вокзал.

 

В переходе на «Комсомольскую» можно купить газет и воды,

а пустое сиденье в вагоне будет наградой за все труды,

компенсацией всех убытков и возмещением всех потерь.

От жизни не спрячешься ни за углом, ни под стулом, ни в темноте.

 

Гуляя возле билетных касс, воздухом горьким дышу.

Из Казахстана сюда привозят фрукты и анашу.

Здесь несколько дискомфортно, да, но кто бы что ни сказал,

это Казанский вокзал, мама, это Казанский вокзал.

 

Как писал когда-то один мудрец, то ли Троцкий, то ли Басё,

феномен выученной беспомощности усложняет всё.

Неврастеник, не вросший в жизнь, не способен к реально великим делам,

все это знают, хоть мнит себя гением сей человеческий хлам.

 

Несмотря на свою оголтелую мрачность, вся рефлексия моя

не портит мне удовольствия от радостей бытия:

пробежала собака, упала звезда, на щеке приютилась слеза –

это Казанский вокзал, мама, это Казанский вокзал.