Дмитрий Мережковский

Дмитрий Мережковский

Погруженный в скорбь немую 
и усталый, в ночь глухую, 
Раз, когда поник в дремоте 
я над книгой одного 
Из забытых миром знаний, 
книгой полной обаяний, – 
Стук донесся, стук нежданный 
в двери дома моего: 
«Это путник постучался 
в двери дома моего, 
Только путник – 
больше ничего». 
  
В декабре – я помню – было 
это полночью унылой. 
В очаге под пеплом угли 
разгорались иногда. 
Груды книг не утоляли 
ни на миг моей печали – 
Об утраченной Леноре, 
той, чье имя навсегда – 
В сонме ангелов – Ленора, 
той, чье имя навсегда 
В этом мире стерлось – 
без следа. 
  
От дыханья ночи бурной 
занавески шелк пурпурный 
Шелестел, и непонятный 
страх рождался от всего. 
Думал, сердце успокою, 
все еще твердил порою: 
«Это гость стучится робко 
в двери дома моего, 
Запоздалый гость стучится 
в двери дома моего, 
Только гость – 
и больше ничего!» 
  
И когда преодолело 
сердце страх, я молвил смело: 
«Вы простите мне, обидеть 
не хотел я никого; 
Я на миг уснул тревожно: 
слишком тихо, осторожно, – 
Слишком тихо вы стучались 
в двери дома моего...» 
И открыл тогда я настежь 
двери дома моего – 
Мрак ночной, – 
и больше ничего. 
  
Все, что дух мой волновало, 
все, что снилось и смущало, 
До сих пор не посещало 
в этом мире никого. 
И ни голоса, ни знака – 
из таинственного мрака... 
Вдруг «»Ленора!» прозвучало 
близ жилища моего... 
Сам шепнул я это имя, 
и проснулось от него 
Только эхо – 
больше ничего. 
  
Но душа моя горела, 
притворил я дверь несмело. 
Стук опять раздался громче; 
я подумал: «Ничего, 
Это стук в окне случайный, 
никакой здесь нету тайны: 
Посмотрю и успокою 
трепет сердца моего, 
Успокою на мгновенье 
трепет сердца моего. 
Это ветер, – 
больше ничего». 
  
Я открыл окно, и странный 
гость полночный, гость нежданный, 
Ворон царственный влетает; 
я привета от него 
Не дождался. Но отважно, – 
как хозяин, гордо, важно 
Полетел он прямо к двери, 
к двери дома моего, 
И вспорхнул на бюст Паллады, 
сел так тихо на него, 
Тихо сел, – 
и больше ничего. 
  
Как ни грустно, как ни больно, – 
улыбнулся я невольно 
И сказал: «Твое коварство 
победим мы без труда, 
Но тебя, мой гость зловещий, 
Ворон древний. Ворон вещий, 
К нам с пределов вечной Ночи 
прилетающий сюда, 
Как зовут в стране, откуда 
прилетаешь ты сюда?» 
И ответил Ворон: 
«Никогда». 
  
Говорит так ясно птица, 
не могу я надивиться. 
Но казалось, что надежда 
ей навек была чужда. 
Тот не жди себе отрады, 
в чьем дому на бюст Паллады 
Сядет Ворон над дверями; 
от несчастья никуда, – 
Тот, кто Ворона увидел, – 
не спасется никуда, 
Ворона, чье имя: 
«Никогда». 
  
Говорил он это слово 
так печально, так сурово, 
Что, казалось, в нем всю душу 
изливал; и вот, когда 
Недвижим на изваяньи 
он сидел в немом молчаньи, 
Я шепнул: «Как счастье, дружба 
улетели навсегда, 
Улетит и эта птица 
завтра утром навсегда». 
И ответил Ворон: 
«Никогда». 
  
И сказал я, вздрогнув снова: 
«Верно молвить это слово 
Научил его хозяин 
в дни тяжелые, когда 
Он преследуем был Роком, 
и в несчастье одиноком, 
Вместо песни лебединой, 
в эти долгие года 
Для него был стон единый 
в эти грустные года – 
Никогда, – уж больше 
никогда!» 
  
Так я думал и невольно 
улыбнулся, как ни больно. 
Повернул тихонько кресло 
к бюсту бледному, туда, 
Где был Ворон, погрузился 
в бархат кресел и забылся... 
«Страшный Ворон, мой ужасный 
гость, – подумал я тогда – 
Страшный, древний Ворон, горе 
возвещающий всегда, 
Что же значит крик твой: 
Никогда»? 
  
Угадать стараюсь тщетно; 
смотрит Ворон безответно. 
Свой горящий взор мне в сердце 
заронил он навсегда. 
И в раздумьи над загадкой, 
я поник в дремоте сладкой 
Головой на бархат, лампой 
озаренный. Никогда 
На лиловый бархат кресел, 
как в счастливые года, 
Ей уж не склоняться – 
никогда! 
  
И казалось мне: струило 
дым незримое кадило, 
Прилетели Серафимы, 
шелестели иногда 
Их шаги, как дуновенье: 
«Это Бог мне шлет забвенье! 
Пей же сладкое забвенье, 
пей, чтоб в сердце навсегда 
Об утраченной Леноре 
стерлась память – навсегда!..» 
И сказал мне Ворон: 
«Никогда». 
  
«Я молю, пророк зловещий, 
птица ты иль демон вещий, 
Злой ли Дух тебя из Ночи, 
или вихрь занес сюда 
Из пустыни мертвой, вечной, 
безнадежной, бесконечной, – 
Будет ли, молю, скажи мне, 
будет ли хоть там, куда 
Снизойдем мы после смерти, – 
сердцу отдых навсегда?» 
И ответил Ворон: 
«Никогда». 
  
«Я молю, пророк зловещий, 
птица ты иль демон вещий, 
Заклинаю небом. Богом, 
отвечай, в тот день, когда 
Я Эдем увижу дальней, 
обниму ль душой печальной 
Душу светлую Леноры, 
той, чье имя навсегда 
В сонме ангелов – Ленора, 
лучезарной навсегда?» 
И ответил Ворон: 
«Никогда». 
  
«Прочь! – воскликнул я, вставая, 
демон ты иль птица злая. 
Прочь! – вернись в пределы Ночи, 
чтобы больше никогда 
Ни одно из перьев черных, 
не напомнило позорных, 
Лживых слов твоих! Оставь же 
бюст Паллады навсегда, 
Из души моей твой образ 
я исторгну навсегда!» 
И ответил Ворон: 
«Никогда». 
  
И сидит, сидит с тех пор он 
там, над дверью черный Ворон, 
С бюста бледного Паллады 
не исчезнет никуда. 
У него такие очи, 
как у Злого Духа ночи, 
Сном объятого; и лампа 
тень бросает. Навсегда 
К этой тени черной птицы 
пригвожденный навсегда, – 
Не воспрянет дух мой – 
никогда! 
          1890