Дмитрий Мережковский

Дмитрий Мережковский

Взлелеянный в тиши чертога золотого, 
Царевич никогда не видел мук и слез, 
Про зло не говорил никто ему ни слова, 
И знал он лишь одно о силе черных гроз, 
Что после них в саду свежее пурпур роз. 
Он молвил раз: «Отец, мешает мне ограда 
Смотреть, куда летят весною журавли, 
Мне хочется узнать, что там, за дверью 
     сада, 
Мне что-то чудится волшебное вдали... 
Пусти меня туда!..» И двери отворились, 
И, светлый, радостный, едва блеснул 
     восход, 
Царевич выехал на север из ворот. 
Из шелка веера и зонтики склонились, 
Гремела музыка, и амброй дорогой 
Кропили путь его, как свежею росой. 
Но вдруг на улице, усеянной цветами, 
В ликующей толпе он видит, как старик 
С дрожащей головой, с потухшими очами 
На ветхую клюку беспомощно поник. 
И конюха спросил царевич изумленный: 
«О что с ним?.. Взор его мне душу 
     леденит... 
Как страшен бледный лик и череп 
     обнаженный. 
Беги ему помочь!..» Но конюх говорит: 
«Помочь ему нельзя: то старость 
     роковая, 
С тех пор, как потерял он юность и 
     красу, 
Покинутый людьми, живет он, угасая, 
Забыт и одинок, как старый пень в лесу. 
Таков удел земной!..» – «О, если так, – 
     довольно, 
Не надо музыки и песен, и цветов. 
Домой, скорей домой!.. Мне тягостно и 
     больно 
Смотреть на счастие бессмысленных 
     глупцов. 
Как могут жить они, любить и 
     веселиться, 
Когда спасенья нет от старости седой; 
И стоит ли желать и верить, и 
     стремиться, 
Когда вся жизнь – лишь бред! Домой, 
     скорей домой!..» 
Семь дней прошло, и вновь, едва блеснул 
     восход, 
Царевич выехал на полдень из ворот. 
Душистой влагою пропитанные ткани 
Над пыльной улицей раскинули навес, 
Светился золотом в дыму благоуханий 
Хоругвий и знамен колеблющийся лес. 
Но в праздничной толпе, что весело 
     шумела, 
Забытый, брошенный им встретился 
     больной. 
И пес ему в пыли на ранах лижет гной, 
И в струпьях желтое, измученное тело 
От холода дрожит, меж тем как знойный 
     бред 
Зрачки воспламенил, и юноша несмело 
Спросил о нем раба, и раб ему в ответ: 
«Недуг сразил его: мы немощны и хрупки, 
Как стебли высохшей травы: недуг – 
     везде, 
В лобзаньях женщины и в пенящемся 
     кубке, 
В прозрачном воздухе, и пище, и 
     воде!..» 
И юноша в ответ: «О горе! жизнь 
     умчится! 
Как детская мечта, как тень от облаков, 
И вот, где цель борьбы, усилий и 
     трудов, 
И вот, во что краса и юность 
     превратится!.. 
О горе, горе нам!..» И бледный и немой 
Вернулся в свой чертог царевич молодой. 
Семь дней прошло, и вновь, едва блеснул 
     восход, 
Царевич выехал на запад из ворот. 
Гирлянды жемчуга таинственно мерцали, 
И дети лепестки раздавленных цветов 
За колесницею с любовью подымали, 
И девы, падая у ног коней, лобзали 
На мягком пурпуре разостланных ковров 
Глубокие следы серебряных подков. 
Но вдруг пред ним – мертвец: без 
     страха, без надежды, 
Окутан саваном и холоден, и нем — 
В недоумении сомкнувшиеся вежды 
Он в небо обратил, чтобы спросить: 
     зачем? 
Рыдали вкруг него – отец, жена и 
     братья, 
И волосы рвала тоскующая мать, 
Но слышать не хотел он ласки и 
     проклятья, 
На жаркие мольбы не мог он отвечать. 
И юноша спросил в мучительной тревоге: 
«Ужель не слышит он рыдающую мать, 
Зачем уста его так холодны и строги?..» 
Слуга ему в ответ: «Он мертв, он 
     навсегда 
Ушел от нас, ушел неведомо куда, 
В какой-то чуждый мир, безвестный и 
     далекий. 
И яму выроют покойнику в земле, 
Он будет там лежать в сырой, холодной 
     мгле, 
Без помыслов, без чувств, забытый, 
     одинокий, 
И черви труп съедят, и от того, кто 
     жил, 
Исполненный огня, любви, надежд и 
     страха, 
Останется лишь горсть покинутого праха. 
Потом умрут и те, кто так его любил, 
Кто ныне гроб его со скорбью провожают, 
За листьями листы под вьюгой улетают — 
И люди за людьми под бурею времен. 
Вся жизнь – о гибнущих один лишь стон 
     печальный, 
Весь мир – лишь шествие великих 
     похорон, 
И солнце вечное – лишь факел 
     погребальный!..» 
И юноша молчал, и бледный, как мертвец, 
Без ропота, без слез вернулся во 
     дворец. 
Как в нору зверь больной, настигнутый 
     врагами, 
Бежал он от людей и в темном уголке 
К колонне мраморной припал в немой 
     тоске 
Пылающим лицом с закрытыми глазами, 
Забыв себя и мир, забыв причину мук, 
Лежал, не двигаясь – бесчувственный, 
     безмолвный... 
Ночные сумерки плывут, плывут, как 
     волны, 
И все темней, темней становится 
     вокруг... 
С тех пор промчались дни; однажды, в 
     час вечерний 
Царевич вышел в степь; без свиты и 
     рабов, 
Один среди камней и запыленных терний 
Глядел он на зарю, глядел без прежних 
     снов 
На дальние гряды темневших облаков. 
И вдруг он увидал: по меркнущей дороге 
В смиренной простоте идет к нему 
     старик: 
В приветливых чертах – ни горя, ни 
     тревоги, 
И тихой благостью спокойно дышит лик. 
Он не был мудрецом, учителем, пророком, 
Простым поденщиком он по миру бродил, 
Не в древних письменах, не в книгах 
     находил, 
А в сердце любящем, свободном и широком 
     — 
Все то, что о добре он людям говорил. 
Одежда грубая, котомка за плечами 
И деревянный ковш – вот все, чем он 
     владел, 
Но, дружный с волею, пустыней и 
     цветами, 
На пышные дворцы он с жалостью глядел. 
С открытой головой, под звездной ширью 
     неба 
Ночует он в степи и не боится гроз, 
Он пьет в лесных ключах, он сыт лишь 
     коркой хлеба; 
Не страшны для него ни солнце, ни 
     мороз, 
Ни муки, ни болезнь, ни злоба, ни 
     гоненья. 
Он жаждет одного: утешить, пожалеть, 
Помочь – без дум, без слов и разделить 
     мученья, 
И одинокого любовью отогреть. 
Он весь был жалостью и жгучим 
     состраданьем 
К животным, париям, злодеям и рабам, 
Ко всем страдающим, покинутым 
     созданьям, 
Он их любил, как брат, за что – не зная 
     сам. 
Он понял их нужду, он плакал их 
     слезами, 
Учил простых людей и делал все, что 
     мог, 
Страдал и жил, как все, не жалуясь на 
     рок, 
И в будничной толпе работал с 
     бедняками. 
Как удивился он – веселый, простодушный 
     — 
Из уст царевича услышав детский бред, 
Что верить нечему, что в жизни цели 
     нет, 
Что человек – лишь зверь порочный и 
     бездушный. 
Меж тем как пламенный мечтатель 
     говорил, 
Качал он головой с улыбкой добродушной 
И с кроткой жалостью одно ему твердил, 
Не внемля ничему: «О, если б ты 
     любил!..» 
И от него ушел царевич раздраженный, 
Озлобленный, больной вернулся он в 
     чертог, 
На ложе бросился, но задремать не мог, 
И кто-то в тишине холодной и бессонной 
Упрямо на ухо твердил ему, твердил 
Безумные слова: «О, если б ты любил!..» 
Тогда он встал, взглянул на блещущие 
     вазы, 
На исполинский ряд порфировых столбов 
С кариатидами изваянных слонов, 
На груды жемчуга, и пурпур, и алмазы, 
И стыд проснулся в нем, к лицу во тьме 
     ночной 
Вся кровь прихлынула горячею волной: 
«Как в этой роскоши, не видев слез и 
     муки, 
Я жизнь дерзнул назвать ничтожной и 
     пустой, 
Чтоб, не трудясь, сложить изнеженные 
     руки, 
Владея разумом и силой молодой!.. 
Как будто мог понять я смысл и цель 
     вселенной, 
Больное, глупое, несчастное дитя, 
Без веры, без любви решал я дерзновенно 
Вопросы вечные о тайнах бытия. 
А за стеной меж тем – все громче крик и 
     стоны, 
И холодно взирал я с высоты моей, 
Как там во тьме, в крови теснятся 
     миллионы 
Голодных, гибнущих, истерзанных людей. 
На ложе золотом, облитый ароматом, 
Смотрел, как тысячи измученных рабов 
Трудились для меня под тяжестью оков, 
Упитанный вином, пресыщенный развратом, 
Я гордо спрашивал: «Как могут жить они, 
Влача позорные, бессмысленные дни?» 
Но прочь отсюда, прочь!.. Душе пора на 
     волю — 
Туда, к трудящимся, смиренным и 
     простым, 
О, только б разделить их сумрачную 
     долю, 
И слиться, все забыв, с их горем 
     вековым! 
О, только б грудь стыдом бесплодно не 
     горела, 
Последним воином погибну я в борьбе, 
Чтоб жизнь отдать любви, я выберу себе 
Глухое, темное, неведомое дело. 
Не думать о себе, не спрашивать: зачем? 
На муки и на смерть пойти, не 
     размышляя, 
О, лишь тогда в любви, в простой любви 
     ко всем 
Я счастье обрету, от счастья убегая!» 
  
          1887

Поэтическая викторина

Популярные стихи

Евгений Евтушенко
Евгений Евтушенко «Я не сдаюсь, но всё-таки сдаю...»
Андрей Белый
Андрей Белый «Веселье на Руси»
Николай Рубцов
Николай Рубцов «Философские стихи»
Леонид Филатов
Леонид Филатов «Оранжевый кот»
Николай Некрасов
Николай Некрасов «Маша»