Дмитрий Лакербай

Дмитрий Лакербай

I 
Стекает долгий шум с октябрьских берёз. 
Валится лист сухой из выси бестелесной. 
В холодных витражах невесты неневестной 
болотной желтизной засыпанный откос. 
Потомки сизарей густятся в полумраке. 
Ещё бездомней спят бездомные собаки. 
  
Из этих дней – видней. И выпершая 
     кость, 
и по ветру слюна, и хитрость 
     сумасшедших, 
топтанья алкашей, вздыханья об ушедших, 
сопля на урне, шприц, осколки, ржавый 
     гвоздь, 
взгляд из коляски в космос, лихие 
     тормоза – 
прохожий и его безумные глаза. 
  
Вот-вот. Постой-пожди, сказала 
     повариха, 
забыла нофелет, ща буду… Нет и нет. 
Уж рассвело совсем, пригрезился минет, 
сбурлил кофей с плиты, 
     картоха-развариха, 
Блестят асфальт, заборы, лужи, провода… 
Сбил в темноте, зарёкся, и больше 
     никогда. 
  
Стекает долгий шум с октябрьских берёз. 
Полупусты кусты. Останки повсеместны. 
И самолётный гул с незримой высоты 
поёт, как мы глухи, заброшены, 
     безвестны 
и, словно колеи от сгинувших колёс, 
телесны на просвет, змеимся среди 
     звёзд. 
  
Ничто не избежит судьбы уже известной! 
Материя темна, как деревенский дом. 
И клеть её темна, и притолока. Окна 
забиты на просвет. Меж горем и трудом 
дымят переплетённые волокна. 
Что было задом, станет передом – 
  
Итожит алик философский спор. 
Кивнут в ответ денатурат и политура. 
Невыразима жизнь. Её фиоритура 
Довольно беспредметный разговор. 
Одни и те ж клубки и беспределы. 
Маньячат прокны, страждут филомелы, 
А после соглашаемся: дурдом. 
  
II 
…Обыкновенно в осень вся разрыта, 
изъязвлена земля. Клубится теплотрасс 
исподняя рванина. Пузат и пучеглаз 
немолодой начальник общепита, 
дышать темно, говно, и точно не спасут 
ни блядки, ни бабло, ни даже честный 
     труд. 
  
Стекает долгий шум – но длится жизнь со 
     скрипом, 
веснует напролёт, потом зимует с 
     гриппом. 
Вороны жрут кого-то, скача. Вылазит 
     гриб, и – 
мигалка едет с випом. Девица с резким 
     всхлипом 
бросает телефон и, сунув нос в пальто, 
дрожит в своем уютном салатовом авто. 
  
Вокруг желты листы, а кой-где гнилы, 
     красны, 
желты цветы, кусты желты разнообразно, 
лишь юности дано цвести и не краснеть, 
ведь это всё равно что блядь по 
     переписке, 
ведь это всё равно что редкостная 
     снедь, 
возвышенной душе – вся прелесть жизни 
     низкой. 
  
Но сколько ни мурыжь, сомкнётся 
     листопад. 
Приятней, чем в гробу, лежать в 
     квартирке тесной. 
А если промелькнёт вдруг силуэт 
     прелестный, 
Зачнётся карнавал и породится ад. 
…Водила хоть зарёкся, но не убережёт. 
Вернётся повариха и вновь кофей сожжёт. 
  
Стекает долгий шум в октябрьский сироп. 
Валится лист сухой из выси бестелесной. 
Бедняк, эротоман и в целом мизантроп 
Слагает длинный троп, как телевизор, 
     пресный. 
Искусство славит смерть и сладки 
     перепихи. 
Политика – ужимки пригожей поварихи. 
  
Ужимки и ужи ужамкали весь свет! 
Клубится папирос вулканом. Катастрофа 
не в том, что был профукан футбол или 
     балет, 
что нету автохтона пуще автотрофа, 
что зарядили дурь и вырядили бурю, 
а в том, что мы все вместе столько не 
     накурим – 
  
но кто же накурил тогда весь этот мрак? 
Забавно. Звякнем цепью, встряхнёмся 
     пыльным задом, 
окинем толковище невыразимым взглядом 
видавших виды умных умирающих собак – 
галдёж-балдёж, ехидны, ракальи, старый 
     хрен, 
селёдкой пахнет, потом, больничною 
     оградой… 
А ты молчишь на лапах, глухой 
     элегофрен. 
  
III 
Стекает долгий шум с октябрьских берёз. 
Флиртует лист сухой с мертвозыбейной 
     высью. 
Просёк фортуну пёс – и деловитой рысью 
не допускает ставить фортуну под 
     вопрос. 
Что светит псу? …Светило увечных и 
     больных, 
что всем нам засветило… И нет миров 
     иных. 
  
А в этих – измождён последний алконавт. 
Заоблачным лучом он осенён, блистая. 
Иссохли мысль и речь, слиняли жизнь, 
     вина… 
Осталось ветви рук, чернея и шатаясь, 
разглядывать свои… И вновь озарена 
Лимонниц золотых трепещущая стая. 
  
Флотилии листвы недолго на плаву. 
Шуршат на самом дне угасшие повесы… 
Такие небеса на кладбищах уместны. 
Такие небеса в минувшее зовут, 
завешивают дождь, тревожат там, где 
     жуток 
меж телом и душой изжитый промежуток. 
  
И эта боль, как пёс, трусит дорогой 
     ложной, 
теряется в траве – но так, чтобы навек 
таиться и скулить тоскою невозможной… 
Сгорают наши солнца в отдельной голове! 
…В следах от фотосна, с улыбкой 
     безнадёжной 
там прошлое стоит в замедленной листве. 
  
Она жива ещё – да и не прочь зажечь. 
Как трубы на ветру гудят, не убывая, 
при звуках пустоты, как лошадь 
     полковая, 
она спешит запрячь улыбку, жесты, речь 
     – 
как будто ей вязать путь от варяг до 
     греков… 
Как будто ускользать есть участь 
     человеков. 
  
Как будто всё, что мы, уже не в силах 
     быть! 
Как будто наша жизнь лишь призрак 
     бесполезный… 
Смеркается. С годами немыслимо любить. 
Иди после дождя дорогою железной. 
Между стволов застыл вечерний свет в 
     бокале. 
Изогнутый куда-то червяк на мокрой 
     шпале. 
  
Я, слабый челочервь, без племени, без 
     рода, 
Куда-то путь держу. К Тебе ли, 
     Мать-Природа? 
Как вязнущие сны, мы слепы и несмелы – 
уже не червяки, ещё не космочелы… 
Из многих человерб не избран, не 
     храним, 
я, пепел и ничто, – Тебе слагаю гимн. 
  
          2012


Популярные стихи

Корней Чуковский
Корней Чуковский «Дали Мурочке тетрадь»
Эдуард Асадов
Эдуард Асадов «Одиночество»
Андрей Белый
Андрей Белый «Раздумье»
Валентин Гафт
Валентин Гафт «Занавес»
Геннадий Шпаликов
Геннадий Шпаликов «Солнце бьёт из всех расщелин»