Дмитрий
Коржов

* * *

В троллейбусе мальчик и девочка, В «четвёрке» моей родной. Рубашка на мальчике в клеточку, На девочке – шарф кружевной. Болтают бездумно и весело, Целуются – так, чуть-чуть. А рядом, в соседнем креслице, Я, старый дурак, торчу. Им лет по пятнадцать – дети! Наивная ребятня… Одни, на своей планете, Где нет рядом с ними меня. Девчонка с улыбкой вертит Счастливый билет отрывной… Какие красивые дети! И как они пахнут весной. И поцелуями первыми. И клятвами: «Навсегда!» Метаниями очумелыми В пространстве меж «нет» и «да». Они сойдут на Челюскинцев – Как сон, как мираж, как обман. Растают прощально в улицах, Как будто бы юность сама.

* * *

Какие, по сути, простые слова: Всё наше останется с нами – И друга тепло, и снегов синева, И небо над головами. Как долго мы шли от беды до беды, Как долго же мы отступали Пред натиском новой, заморской Орды, Пред тьмою из денег и стали. Не быль, а какие-то страшные сны: Подобно шагреневой коже, Сужалось пространство родимой страны – Всё уже. И уже. И уже. Мы, кажется, стали уже забывать, Привыкшие к пораженьям, Великой России державную стать, Имперской музыки круженье. Я верю, что Крым – это наш Сталинград. Тот путь, что был следом, нам ведом: Окопное мужество русских солдат. И май. И Берлин. И – Победа. Не взяли чужого – вернули своё – Утрись, дорогая Европа. Крым – дома, окончилось забытьё, Вернулся к себе Севастополь. Как будто бы мы победили в войну – Впредь наше у нас не отымут – И русские флаги в небес ширину, И русское солнце над Крымом.

* * *

Всё стихло в мире заоконном… Средь ночи, словно взаперти, В дому пустом, перед иконой, Стою один, смирен и тих. Так незаметно день истаял… Настал он – час ночных молитв. Звучи, кириллица родная, Уста – молчите, сердце – говори. Из сердца – к небу – выше, выше. В ответ на боль и жар в груди – Я голоса сквозь тьму услышу И вдруг пойму, что не один. …Сойдут с небес в мир кухни узкой, На свет лампадного огня, На тихий свет молитвы русской – Те, без кого бы не было меня. Ремесленники и крестьяне, И странники, и мудрецы, И ратники в плащах сафьянных, И богомазы, и купцы. Они придут полком державным, Придут и встанут за спиной. Преградой мраку – неустанной, Необоримою стеной.

Артиллерии поручик

Странный образ мне явился В эту крымскую весну: Словно век переменился, В прошлое меня вернул. Словно я – не я, а круче – Тех же лет так сорока, Артиллерии поручик Шлиссельбургского полка. На Малаховом кургане, В полдень, в несусветный зной Пулей штуцерною ранен, Беспощадной, нарезной. Может быть, и так, но всё же В новом гибельном бою, Разве ж мы, как встарь, не сможем Встать за Родину свою? Ведь покуда есть в нас силы, Как бы ни был враг жесток, Все мы – воины России, Вне времён и вне эпох.

* * *

А нам уже объявлена война: Полки расставлены и пушки наготове, Вот-вот и разорвётся тишина Свистящей сталью, грохотом и кровью. Ну что ж, мы ждали этот час – Выпускники советской (высшей!) школы. Ещё чуть-чуть и ринутся на нас Иных времён татары и монголы. Восток и Запад – так уж повелось – Никак между собой не разберутся, Покуда не свернут земную ось, Покуда в битве смертной не сойдутся. Я верю, что у каждого из нас, – Из тех, что называются Россия, Достанет мужества и в этот раз, Отринув разговоры о бессилье. ...К большой войне готовится страна, Железом смертным согревая руки, И командирская жена Не плачет, но готовится к разлуке.

Мурманск в 18-м году

Из цикла «Мурманцы»

…Ничего-то и не было, кроме Порта, ждущего корабли. Только ветер да чёрные комья Каменистой, холодной земли. Да и город-то был – на два шага, На каких-нибудь там полплеча: От Зелёного мыса к оврагу, И – до Варничного ручья… Но уже поезда неуклонно В паровозном, тягучем дыму, В бестолковой горячке вагонной, Потянулись в колючую тьму Наблюдать в простоте изначальной Кольский ломаный окоём: «Чемоданы», бараки, причалы – То, что Мурманском станет потом.

Из детства

Брату Максиму

Мы убегали в дождь грибной Лечить разбитые коленки В прохладе влаги дождевой, В траве, от чистых рос тяжёлой, А след от раны ножевой Казался выдумкой и шуткой, И всякая печаль минутной, И всякая вода живой, В прохладе влаги дождевой, В траве, от чистых рос тяжёлой...

Зима

Зимняя Умба

Как славно: дорога меня укачала, Смешала все сроки, концы и начала… А наша дорога и впрямь далека – Снега и дорога, снега и снега. Посёлок рыбацкий по пояс в снегу У Белого моря, на берегу. У Белого моря, у снежного моря Над крышами дым горек. Но близок уют и тепло человечье, И жарко натоплены дымные печи. А мне и не надо другого тепла… Сквозь гневную наледь немого стекла Хозяйка колдует у жаркой печи – Поленья шевелит, заслонкой стучит. А наша дорога, и вправду, горька – Снега и дорога, снега и снега.

5–6 февраля 1995

* * *

Мы все в эти годы любили,

но мало любили нас...

С. Есенин

Как много меня любили... Я меньше, наверно, любил. Иные уже забыли, А я – ничего не забыл. Одна – словно тайная тайна, Сокрытая на века, Мне посланная случайно, Словно с небес рука. Другая – вся лёд и пламень – Такую попробуй тронь! И всё – то, что было с нами, То было сплошной огонь. А третья – покой и нежность, И пенье негромких флейт, Холодного моря безбрежность, Как в никуда билет. Да, много меня любили... Я меньше, наверно, любил. Иные уже забыли. А я никого не забыл.

25 февраля 2019

Далёкая песня

…Той песней далёкой, забыто, непрошено, Кружком из винила кружа, Поманит с собой краснозвёздное прошлое, Прижмёт, и не сможешь сбежать. От края до края вернётся послушно Бескрайняя наша земля, Вернётся, как в сказке, шестая часть суши, Вернётся и юность моя. Вернутся запретные книги и речи, Портвейн «Три семёрки», «Агдам», И девичьи губы, и девичьи плечи, И радио по проводам. Вернутся советские милые праздники: Салат «Оливье», Первомай, И первая женщина – тварь и проказница, Без совести и без ума. А там – девяностые – за поворотом: Безденежье, смута и смерть, И много свободы – до колик, до рвоты, – О лучшем и думать не сметь! А мне… Мне всё хочется в прошлом остаться, В том мире, теперь уж чужом, Парадов, побед, громких слов, демонстраций, С державным дешёвым вином. Где мы – перестройки шальная пехота – Любились, рожали детей, И не было смерти – там, за поворотом, Одна лишь любовь, без смертей.