Дмитрий Кондрашов

Дмитрий Кондрашов

Четвёртое измерение № 3 (171) от 21 января 2011 г.

Подборка: Знаток санскрита

* * *

 

Он – поэт, даже если – о муза! – 
любит женщин, седлает коня...
Я – обуза тебе, я – обуза!
Ты в сердцах проклинаешь меня. 

За беспечным твоим разговором
я-то слышу – таи не таи, – 
что во времени скором с позором
удалюсь за пределы твои. 

Он прославился смелой повадкой, 
он рискует во имя твоё.
Жизнь окажется бурной и краткой, 
он придумает смерть для неё. 

Я не то чтобы жалуюсь, плачу.
Я играю в другую игру.
И живу, и погибну иначе.
Да и то не погибну – умру. 

 

Частное письмо второй четверти ХIХ века

 

«… Засим

передавайте матушке поклоны

и всей семье. Да, кстати, я на днях

читал пиитов: возрастов преклонных,

надежды подающий молодняк

и классиков. И вот какая штука.

Печально, но приходится признать:

с поэзией у нас сегодня туго.

Немногих Аполлон сумел призвать

“к священной жертве” Догадайтесь сами,

кто был тому признанию виной;

могу его цитировать часами,

что не случалось ранее со мной.

…Вчера я видел Д***. После болезни

Пока он недостаточно окреп,

Но вновь прекрасен. А всего прелестней –

скорбь на лице и этот чёрный креп.

…Я написал пиесу, но в журнал

отдать, увы, не позволяет титул.

Как знать – и я бы лавры пожинал,

как нынче пожинает Бенедиктов!

А если бы не он, один лишь П***,

вне всякого сомненья, был бы первый

в той пёстрой литераторской толпе,

которая порой роняет перлы.

Моей библиотеки достоянье

когда-нибудь расскажет Вам о том,

во что мне обошёлся каждый том

бесценного посмертного собранья.

Его тома – ценителю отрада.

А списки – чепуха и чехарда,

на белый свет извечная досада,

известная российская хандра!

Я не пойму, за что он был в опале.

Я сам читал – сомнения отпали:

Он был нервозен, и ему его

с годами изменяло мастерство.

Я вам когда-то вроде говорил:

он не извлёк ни пользы, ни урока,

когда к жене сам царь благоволил!

И – нет теперь в Отечестве пророка.

…Приелось дома всё. Увы, поверьте,

я не был никогда столь одинок!

А на дворе – такой ужасный ветер:

то гонит в спину,

то сбивает с ног».

 

* * *

 

Марку Бенту 

 

Художник Босх Иероним
был ироничен и раним. 
Фан-та-сма-... горек дым времён,
переменившихся при нём. 
Возможно, если бы не дым, 
он был бы ясным. но – другим... 

 

* * *

 

Я заперт в вавилонской – из слоновой –
ключ брошен в ключ.
От улицы взволнованной/зловонной
я не бегу, но луч-
шей мне тюрьмы не выдумать, чем эта
окаменевшая свеча.
И что же, в самом деле песня спета?
И чья? 

 

Знаток санскрита

 

Григорию Туберту

 

Знаток санскрита бегает трусцой.
Себя он постоянно держит в форме.
Прекрасен силуэт его на фоне
фабричных зданий, тронутых росой. 

...Вечерний совершая моцион, 
он озирает прелести прогресса –

не суперстар, не бог, не чемпион, 
что ежедневно подтверждает пресса. 

Должно быть, в детстве бедный вундеркинд
был чересчур усидчив и проворен...
Какого чёрта вырос он таким –
безумец, неудачник, белый ворон! 

Знаток санскрита – вечный холостяк.
Сие от окружающих не скрыто.
Что бренные утехи? Так, пустяк
в сравнении со знанием санскрита. 

Знаток санскрита в собственном КБ
известен как общественник-зануда.
Мы полегли в неравной с ним борьбе, 
но до сих пор надеемся на чудо. 

...И всё-таки сосед – а не местком –
его из петли вытащит однажды, 
мычащего от боли и от жажды
прикушенным... нет, мёртвым языком. 

 

* * *

 

Вокзалы переполнены. Людской
поток ни тут, ни там не ограничен.
Я думаю (не я один такой):
«Как хорошо на этом свете нищим!» 

«Носильщики у вас не примут кладь:
вы едете туда, где – благодать!» 

Таможенники вымерли давно, 
а, может быть, сидят в других конторах.
Проводники играют в домино:
и ты, Харон, и ты, любезный Норах. 

«Да так и вечность можно скоротать!
Что может статься, если – благодать?» 

Лишь бабочка, летящая на свет, 
не выбирает: этот ли, не этот?
Живу, как жил, сводя себя на нет.
что тоже, разумеется, не метод. 

«Ни тут, ни там – нигде не благодать.
Ах, некому и жалобу подать!...»
_________
Я думаю (надеюсь, что неправ), 
что человек лишен последних прав, 
что люди, в большинстве своём, – рабы
среды, секунды, собственной судьбы, 
хоть уверяют, что живут свободно. 


Ступай себе, мгновенье, ты бесплодно. 

 

Тавтология

 

Паскаль ошибался, называя человека мыслящим тростником;

человек – это мыслящая опечатка.

Жоакино Машаду де Ассиз

 

Бес (грамматической ошибке):

– Я русской речи не люблю!

Ас Пушкин

 

– Представь себе, я тоже не в восторге
от «русской речи», но не на дыбы
же становиться! Давеча в «Вечёрке»
читал про перепития судьбы? 

Я знал её. То трезвой, то тверёзой.
Не очень винной, кстати говоря.
Смотри-ка, разговариваю прозой, 
да и дурной, что твой журден. Не зря 

(хоть и напрасно) в корень сей проблемы, 
я не оставлю должного следа.
Не то беда, что все мы будем немы, 
но мы – косноязычники, да-да! 

Обзаведусь словариком обсценным, 
дабы нащупать речи естество:
моим стихам – не то что драгоценным
металлам – не настанет ни... чего 

хорошего. Ты брезговать не вправе.
Тебе – что по лбу, то и по плечу.
«твоё лицо – в его...» (простой.) «...оправе!» – 
на «мраморе» я пальцами черчу 

для слишком прибедняющихся. Я же – 
не байрон-блок-и-бродский, я – другой.
Бессмысленно ловить меня на краже.
Я существую – и ни в зуб ногой, 

как видно из бумаги. Не хватило
терпенья мне уже в черновике.
а так как могут кончиться чернила, 
я – на своем, на птичьем языке – 

...не мне мечтать о маршальском (о!) жезле, 
мои стихи не проживут (н)и дня.
язык владеет мной не в совершенстве:
жаль времени, чтоб выучить меня.

 

Определение 

 

Я, который цвет на цвет менял
не вполне откровенно;
я, встающий под «Национал»:
«На!» – подобие члена 

предложенья без спроса, слуга
обстоятельства мести;
я, чей рот – для острот, а нога – 
для попрания чести; 

я, испуганный раз навсегда, 
признающийся в этом, 
не готовый пропасть без следа
тра-та-та пируэтом; 

я, что выжил, себя раздробя, 
рассчитавшись по ротам, 
златоустым считая себя, 
а точней – желторотым; 

я, на скудном житейском пайке
ставший книжным обжорой;
я, обжегшийся на молоке;
я, который... Который 

наблюдает, как брызжет струя
(то своя, то чужая)
непонятного цвета; то я, 
я свой меч обнажаю. 

Вспоминая, как ножны нежны
по сравнению с шёлком, 
я стою у Великой Стены, 
отливающей жёлтым. 

 

* * *
 

Мы тонем, то ес-
ть мы идем ко дну;
точней на дно. Ис-
тория страну 

лишила состра-
дания. Весьма
всё было просто:
Дания – тюрьма; 

Плыла Офели-
я под птичий гам...
Её отпели, 
а грядущий Гам- 

(лет эдак через
двести, даже сто)
лет вообще рис-
кует, как никто. 

«...никто-никто не-
даст нам избавле-
нья...» Мы утоне-
м, даже на земле. 

Не все ль равно, ку-
да и как нам плыть?
Мне, одиноку, 
никогда не быть

 

Отрывок

 

...Ничем не объяснить.

И удержаться нечем.

Не смерть красна, а нить.

Я думал, что отмечен

(не выстрелом в висок,

но выходом из хора –

куда? – на волосок

от общего позора)

и (там, на волоске)

что одержим, в натуре,

тоскою

по тоске

по мировой культуре.

 

Письмо с поля битвы 
 

Барабан разбрызгивает дробь.
В воздухе опять запахло дракой.
Войско наблюдает исподлобь-
я за нашим Главным Забиякой. 

Он в Большой участвует Игре, 
жизнь воспринимая как причуду.
Что-то шепчет, а глаза – горе:
в облака и далее повсюду. 

Там, вверху, – Всевышний Командир.
У него в запасе есть делирий
для того, кто понял этот мир
как цепочку редких перемирий. 

Богу видно всё: что мы – поврозь, 
что для упоенья нужен повод...
Поскорей бы что-нибудь стряслось, 
да непоправимое, а то вот –
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 
Где-то вдалеке сыграл горнист.
Бог ему откликнулся валторной.
Гром отгрохотал, и воздух чист.
Ваш слуга лежит, уже покорный. 

Поводок отпущен и забыт.
Я его отыскивать не стану.
Небосвод умеренно скорбит

(«Богу видно всё!») по барабану. 

 

Рекомендательное письмо 
 

Подателю сего – не отказать
в умении красиво изъясняться.
(А девушки ему уже не снятся, 
и это – для поэта – благодать). 

Могущество его невелико.
Имущество, я думаю, тем паче.
(А если он становится богаче, 
так это исправляется легко). 

И, кажется, событий чехарда
его – скорей всего – и не коснется.
(А если он сгорает со стыда, 
то пепла никогда не остаётся). 

 

Элегия 
 

Что происходит – там, за фасадом, 
в новой избе?
той, что кирпичным повернута задом
лично к тебе?
Многозначительна, многоэтажна – 
что твоя брань.
Что происходит, не так уж и важно:
Тьфутаракань. 

От возлияний чуть фиолетов, 
видишь в упор
на занавеске двух силуэтов
зыбкий узор.
Ты зачарован их пантомимой, 
звуком стрельбы...
Воздух Отечества! Невыносимый
сор из избы. 

 

Сон разума

 

Когда сгорят последние мосты,

Когда уже никто из темноты

Не явится: ни призрак, ни прохожий;

когда сотрёшь случайные черты,

чтоб убедиться: ты уже не ты,

а зеркало со сморщенною кожей;

 

когда истратишь куцый капитал

на миражи, которых не видал,

но о которых знаешь понаслышке, –

ты можешь быть обрадован весьма,

что накопил достаточно ума;

чего-чего, а этого – в излишке.

<…>

Грядущее настало, и оно

Нас раздражать не очень-то должно.

Я ожидал чего-нибудь похлеще.

Не верь моим расширенным глазам:

я не обучен даже и азам

уменья широко смотреть на вещи.

 

* * *
 

То не повесть спешит к эпилогу, 
Не трамвай после смены в депо – 
То душа устремляется к Богу, 
Чтобы спорить с Ним в( )скорости. По- 

дозреваю: никто не спасётся, 
Ибо речь моя б(л)едная не
О затменье Луны или Солнца! 

(Преставление света в окне). 

 

Без названия

 

Р. Г.

 

Я ли держу удар? Бог ли держит меня?

Стоит ли волосы рвать да по земле кататься?

Запах твоих подмышек – всё ещё западня.

Я до сих пор на свободе; даром что святотатство.

 

Жизнь со мной обошлась помилосердней романса.

Ты без меня обошлась. Я без тебя – тем боле.

Как же мы постарели со времён Резонанса

либо с ума посходили: нечувствительны к боли.

 

Помнишь, как обращались к поэтам, а не к философам,

исповедникам, знахарям, футурологам? Или

как мы с тобой вдвоём старым, дедовским способом

добывали огонь? Не добыли.

 

Жизнь во время смерти
 

Памяти Шакира Чаптыкова

 

Он приближается в виде эксперта – 
специалиста по трём дисциплинам, 
в виде любителя баб, экстраверта
с неизбываемым запахом винным.

«Я договор не подписывал кровью!
Богу я душу отдам, а не чёрту, 
в смысле – тебе!..» Не поводит и бровью, 
как полагается «первому сорту».

Вот он вступил в разговор, не готовясь.
Как из него красноречие хлещет!
Он призывает в свидетели совесть, 
честь, справедливость и прочие вещи.

...Я разорён в половине восьмого.
В восемь я из дому вышел. Был сильный
мраз, вызывающий в памяти снова
этих речей холодок замогильный.

Я ничего не плачу тебе, Шейлок!
Плачу и вижу: в другом измеренье
я надеваю свой чёрствый ошейник
и становлюсь, так и быть, на колени.

 

Из Иосифа Бродского

(Переводы с английского)

 

Вариации на тему «V»

 

– Птицы, вы, что взирали свыше на отступленье,

вдруг развернулись, прянули в сторону неприятеля.

Или над нами глумится ваше пернатое племя?

Что ж, мы разбиты, но силы всё ещё не утратили.

 

– Петь не имеет смысла перед толпой худосочной.

Вороны и валькирии с их номерами коронными

Ринулись нам на смену. На горизонте восточный

Ветер играет кронами, словно аккордеонами.

 

– Клинышки клювов! Взрывы в каждой прячутся пальме!

Западный ветер с визгом ваши ноты непрочные

в небо взметнёт, а мы вам что предлагаем? Память.

Будущее неизвестно, но неизменно прошлое.

 

– Ни погребальных костров, ни посмертного крова

нашему племени в царстве тмина, ромашки, цикория.

«Влипли! ...пли! ...пли!» – ваше последнее слово.

Мы же не так примитивны. Нам подобает виктория.

 

Моей дочери

 

Будь у меня ещё одна жизнь, я бы пел – без хора –

в кафе «Рафаэлла». Или сиживал там до упора.

Или стоял как мебель, потолок подпирая,

если менее щедрой окажется жизнь вторая.

 

Впрочем, поскольку всякий новый век будет лаком

до кофеина и джаза, – терпимо; покрытый лаком

и пылью, я сквозь любую щёлку, прореху, пору

лет через двадцать увижу твою лучшую пору.

 

Твой отец будет рядом. Не забывай об этом.

Разве что он обернётся каким-то иным предметом –

вещью, превосходящей возрастом или весом

тебя, за тобой следящей строго и с интересом.

 

Прости безымянной вещи её любовь к назиданью.

Всё, что тебе запомнится: некие очертанья,

которые я утрачу – как только выйдут сроки.

И потому, кончаясь, деревенеют строки.

 

Баллада об игре воображения

 

Я это читал у древних

(слушай сюда, дружок):

в какой-то глухой деревне

жил да был пастушок.

 

Года его были недолги,

мысли его коротки.

«Волки! – он крикнул. – Волки!

И когти у них, и клыки».

 

Но жители той деревни

сказали: «Ищи дураков!

Мы это читали у древних –

здесь не бывает волков.

 

Глупые кривотолки

мы отвергаем, смеясь:

в нашей округе волки

не водятся отродясь».

 

...И вот он уже – подросток,

и взор его не потух.

В руке у него посох,

стало быть, он – пастух.

 

Он видит глаза русалкины,

разных кентавров тьму.

Когда он орёт: «Ангелы!»,

никто не верит ему.

 

Никто не верит фразе и

все верят в счастливый конец,

пока не мешают фантазии

парню пасти овец.

 

Но мы с вами – люди взрослые

и знаем, что к чему.

Когда он воскликнет: «Господи!», –

никто не поверит ему.

 

Никто не поверит автору,

начавшему издалека,

будто всё это – правда,

будто мосты, берега,

 

победы и пораженья,

радость или тоска –

игра воображенья

какого-то пастуха.

 

«Нет никакого волка

нигде и никогда,

и жить мы будем долго –

до Страшного Суда!»