Дмитрий Кедрин

Дмитрий Кедрин

Царь Дакии, 
Господень бич, 
Аттила, - 
Предшественник Железного Хромца, 
Рожденного седым, 
С кровавым сгустком 
В ладони детской, - 
Поводырь убийц, 
Кормивший смертью с острия меча 
Растерзанный и падший мир, 
Работник, 
Оравший твердь копьем, 
Дикарь, 
С петель 
Сорвавший дверь Европы, - 
Был уродец. 
  
Большеголовый, 
Щуплый, как дитя, 
Он походил на карлика, 
И копоть 
Изрубленной мечами смуглоты 
На шишковатом лбу его лежала. 
  
Жег взгляд его, как греческий огонь, 
Рыжели волосы его, как ворох 
Изломанных орлиных перьев. 
Мир 
В его ладони детской был - как птица, 
Как воробей, 
Которого вольна, 
Играя, задушить рука ребенка. 
  
Водоворот его орды кружил 
Тьму человечьих щеп, 
Всю сволочь мира: 
Германец - увалень, 
Проныра - беглый раб, 
Грек - ренегат, порочный и лукавый, 
Косой монгол и вороватый скиф 
Кладь громоздили на ее телеги. 
  
Костры шипели. 
Женщины бранились. 
В навозе дети пачкали зады. 
Ослы рыдали. 
На горбах верблюжьих, 
Бродя, скисало в бурдюках вино. 
Косматые лошадки в тороках 
Едва тащили, оступаясь, всю 
Монастырей разграбленную святость. 
Вонючий мул в оческах гривы нес 
Бесценные закладки папских библий, 
И по пути колол ему бока 
Украденным клейнодом - 
Царским скиптром - 
Хромой дикарь, 
Свою дурную хворь 
Одетым в рубища патрицианкам 
Даривший снисходительно... 
Орда 
Шла в золоте, 
На кладах почивала. 
  
Один Аттила - голову во сне 
Покоил на простой луке седельной, 
Был целомудр, 
Пил только воду, 
Ел 
Отвар ячменный в деревянной чаше, 
Он лишь один - диковинный урод - 
Не донимал, как хмель врачует сердце, 
Как мучит женская любовь, 
Как страсть 
Сухим морозом тело сотрясает. 
Косматый волхв славянский говорил, 
Что, глядя в зеркало меча, 
Аттила 
Провидит будущее, 
Тайный смысл 
Безмерного течения на Запад 
Азийских толп... 
И впрямь Аттила знал 
Судьбу свою - водителя народов. 
Зажавший плоть в железном кулаке, 
В поту ходивший с лейкою кровавой 
Над пажитью костей и черепов, 
Садовник бед, он жил для урожая, 
Собрать который внукам суждено! 
  
Кто знает - где Аттила повстречал 
Прелестную парфянскую царевну? 
Неведомо! 
Кто знает - какова 
Она была? 
Бог весть! 
Но посетило 
Аттилу чувство, 
И свила любовь 
Свое гнездо в его дремучем сердце. 
  
В бревенчатом дубовом терему 
Играли свадьбу. 
На столах дубовых 
Дымилась снедь. 
Дубовых скамей ряд 
Под грузом ляжек каменных ломился. 
Пыланьем факелов, 
Мерцаньем плошек 
Был озарен тот сумрачный чертог. 
Свет ударял в сарматские щиты, 
Блуждал в мечах, перекрестивших стены, 
Лизал ножи... 
Кабанья голова, 
На пир ощерясь мертвыми клыками, 
Венчала стол, 
И голуби в меду 
Дразнили нежностью неизреченной! 
  
Уже скамейки рушились, 
Уже 
Ребрастый пес, пинаемый ногами, 
Лизал блевоту с деревянных ртов 
Давно бесчувственных, как бревна, 
     пьяниц, 
Сброд пировал. 
Тут колотил шута 
Воловьей костью варвар низколобый, 
Там хохотал, зажмурив очи, гунн, 
Багроволикий и рыжебородый, 
Блаженно запустивший пятерню 
В копну волос свалявшихся и вшивых. 
  
Звучала брань. 
Гудели днища бубнов, 
Стонали домры. 
Детским альтом пел 
Седой кастрат, бежавший из капеллы. 
И длился пир. 
А над бесчинством пира, 
Над дикой свадьбой, 
Очумев в дыму, 
Между стропил закопченных чертога 
Летал, на цепь посаженный, орел - 
Полуслепой, встревоженный, тяжелый. 
Он факелы горящие сшибал 
Отяжелевшими в плену крылами, 
И в лужах гасли уголья, шипя, 
И бражников огарки обжигали, 
И сброд рычал, 
И тень орлиных крыл, 
Как тень беды, носилась по чертогу. 
  
Средь буйства сборища 
На грубом троне 
Звездой сиял чудовищный жених. 
Впервые в жизни сбросив плащ верблюжий 
С широких плеч солдата, он надел 
И бронзовые серьги, и железный 
Венец царя. 
Впервые в жизни он 
У смуглой кисти застегнул широкий 
Серебряный браслет, 
И в первый раз 
Застежек золоченые жуки 
Его хитон пурпуровый пятнали. 
  
Он кубками вливал в себя вино 
И мясо жирное терзал руками. 
Был потен лоб его. 
С блестящих губ 
Вдоль подбородка жир бараний стылый, 
Белея, тек на бороду его. 
Как у совы полночной, 
Округлились 
Его вином налитые глаза. 
Его икота била. 
Молотками 
Гвоздил его железные виски 
Всесильный хмель. 
В текучих смерчах - черных 
И пламенных - 
Плыл перед ним чертог. 
Сквозь черноту и пламя проступали 
В глазах подобья шаткие вещей 
И рушились в бездонные провалы! 
Хмель клал его плашмя, 
Хмель наливал 
Железом - руки, 
Темнотой - глазницы, 
Но с каменным упрямством дикаря, 
Которым он создал себя, 
Которым 
Он в долгих битвах изводил врагов, 
Дикарь борол и в этом ратоборстве: 
Поверженный, 
Он поднимался вновь, 
Пил, хохотал, и ел, и сквернословил! 
  
Так веселился он. 
Казалось, весь 
Он хочет выплеснуть себя, как чашу. 
Казалось, что единым духом - всю 
Он хочет выпить жизнь свою. 
Казалось, 
Всю мощь души, 
Всю тела чистоту 
Аттила хочет расточить в разгуле! 
  
Когда ж, шатаясь, 
Весь побагровев, 
Весь потрясаем диким вожделеньем, 
Ступил Аттила на ночной порог 
Невесты сокровенного покоя, - 
Не кончив песни, замолчал кастрат, 
Утихли домры, 
Смолкли крики пира, 
И тот порог посыпали пшеном... 
  
Любовь! 
Ты дверь, куда мы все стучим, 
Путь в то гнездо, где девять кратких 
     лун 
Мы, прислонив колени к подбородку, 
Блаженно ощущаем бытие, 
Еще не отягченное сознаньем!.. 
  
Ночь шла. 
Как вдруг 
Из брачного чертога 
К пирующим донесся женский вопль... 
Валя столы, 
Гудя пчелиным роем, 
Толпою свадьба ринулась туда, 
Взломала дверь - и замерла у входа: 
Мерцал ночник, 
У ложа на ковре, 
Закинув голову, лежал Аттила. 
Он умирал. 
Икая и хрипя, 
Он скреб ковер и поводил ногами, 
Как бы отталкивая смерть. 
Зрачки 
Остекленевшие свои уставя 
На ком-то зримом одному ему, 
Он коченел, мертвел и ужасался. 
И если бы все полчища его, 
Звеня мечами, кинулись на помощь 
К нему, 
И плотно б сдвинули щиты, 
И копьями б его загородили, - 
Раздвинув копья, 
Разведя мечи, 
Прошел бы среди них его противник, 
За шиворот поднял бы дикаря, 
Поставил бы на страшный поединок 
И поборол бы вновь... 
Так он лежал, 
Весь расточенный, 
Весь опустошенный 
И двигал шеей, 
Как бы удивлен, 
Что руки смерти 
Крепче рук Аттилы. 
Так сердца взрывчатая полнота 
Разорвала воловью оболочку - 
И он погиб, 
И женщина была 
В его пути тем камнем, о который 
Споткнулась жизнь его на всем скаку. 
Мерцал ночник. 
И девушка в углу, 
Стуча зубами, молча содрогалась. 
Как спирт и сахар, тек в окно рассвет, 
Кричал петух. 
И выпитая чаша 
У ног вождя валялась на полу, 
И сам он был - как выпитая чаша. 
Тогда была отведена река, 
Кремнистое и гальчатое русло 
Обнажено лопатами, - 
И в нем 
Была рабами вырыта могила. 
Волы в ярмах, украшенных цветами, 
Торжественно везли один в другом - 
Гроб золотой, серебряный и медный. 
И в третьем - 
Самом маленьком гробу - 
Уродливый, 
Немой, 
Большеголовый, 
Покоился невиданный мертвец. 
  
Сыграли тризну, и вождя зарыли. 
Разравнивая холм, 
Над ним прошли 
Бесчисленные полчища азийцев, 
Реку вернули в прежнее русло, 
Рабов зарезали 
И скрылись в степи. 
И черная 
Заплаканная ночь, 
В оправе грубых северных созвездий, 
Осела крепким 
Угольным пластом, 
Крылом совы простерлась над могилой. 
  
          1940


Популярные стихи

Евгений Евтушенко
Евгений Евтушенко «Твоя душа»
Валерий Савостьянов
Валерий Савостьянов «Дедовы медали»
Владимир Соколов
Владимир Соколов «Вдали от всех парнасов»
Евгений Евтушенко
Евгений Евтушенко «Моей собаке»
Владимир Корнилов
Владимир Корнилов «Есенин»