Дмитрий Кедрин

Дмитрий Кедрин

Все стихи Дмитрия Кедрина

  • 16 октября
  • 1941
  • Ад
  • Аленушка
  • Английский орден
  • Анна
  • Архимед
  • Ас в полете
  • Афродита
  • Бабка Мариула
  • Бабье лето
  • Баллада о воскресшем самолете
  • Баллада о побратимах
  • Баллада о русском пленном
  • Баллада о старом замке
  • Баллада о Христофоре Христе и об ангорской кошке
  • Безногий
  • Беседа
  • Бессмертие
  • Бессмертие (Где его найти - такое слово)
  • Битва
  • Бог
  • Борьба
  • Братство
  • Бродяга
  • Будущему
  • Бывало, в детстве я в чулан залезу
  • Был слеп Гомер, и глух Бетховен...
  • В булочной
  • В зимний вечер
  • В ночном полете
  • В парке
  • В потертых сапогах и в полотняных
  • Валенки
  • Венок бессмертия
  • Взлохмаченный, немытый и седой...
  • Вино
  • Ворон
  • Воспоминания о Крыме
  • Вот и вечер жизни. Поздний вечер
  • Враг
  • Враг забыл одно учесть
  • Все дальше на запад советский боец...
  • Всё мне мерещится поле с гречихою
  • Выгодная сделка
  • Газ
  • Гвардейцу С. Иванову
  • Генерал
  • Герои великой страны
  • Герой жив
  • Гибель Балабоя
  • Глухарь
  • Глухота
  • Гомельская иллюминация
  • Горбун и поп
  • Гравюра
  • Град
  • Грешник
  • Грибоедов
  • Грипп
  • Две болезни
  • Двойник
  • Девочка в противогазе
  • День суда
  • Дети
  • Детство
  • Джентльмены
  • Днепр
  • Днепропетровск
  • Днепропетровску
  • Добро
  • Должник
  • Дом
  • Донбасс - наш!
  • Дорош Молибога
  • Дума (Батька сыну говорит...)
  • Дума о России
  • Ермак
  • Если
  • Еще одна оплеуха
  • Железнодорожные новинки
  • Жилье
  • За Анку!
  • Завет
  • Завтра
  • Задача
  • Затихший город
  • Звезда взошла, как кровь. Не в пору лаял пес...
  • Зимнее
  • Зимний вечер
  • Зимой и летом одним цветом
  • Зодчие
  • Золото
  • Зяблик
  • Из огня в воду
  • Инфанта
  • Исповедь
  • История
  • Казнь
  • Как мужик обиделся
  • Какое просторное небо! Взгляни-ка...
  • Кара
  • Киев
  • Китайская любовь
  • Клады
  • Клетка
  • Князь Василько Ростовский
  • Когда кислородных подушек
  • Когда сраженье стихнет понемногу...
  • Когда–то в сердце молодом
  • Колокол
  • Колокола
  • Колыбельная песня
  • Комсомольская клятва
  • Комсомольский билет
  • Конь
  • Кот
  • Кофейня
  • Красота
  • Кремль
  • Кровинка
  • Кровь
  • Крылечко
  • Крым
  • Кувшин
  • Кукла
  • Кукла (Как темно в этом доме)
  • Кукушка
  • Кукушка (Стоял на полянке, заросшей ...)
  • Летчики играют в волейбол
  • Любезный читатель!  Вы мрак, вы загадка
  • Любовь
  • Мастер
  • Мать
  • Мать (Война пройдет — и слава богу)
  • Месяц однорогий
  • Мороз на стеклах
  • Мост Екатеринослава
  • Мы - Родины солдаты
  • Мы помним, Родина!
  • Мышонок
  • На кладбище возле домика...
  • На погост завернула дорога...
  • На фронт
  • Надежное бомбоубежище
  • Нам, по правде сказать, в этот вечер
  • Начинается ростепель марта
  • Не дитятко над зыбкою
  • Не до жиру, быть бы живу
  • Не печалься!
  • Непогодь
  • Нет!
  • Ночной плач
  • Ночь в убежище
  • Ночь поземкою частой
  • О твоей ли, о моей ли доле...
  • Огородник
  • Ой, на вербе в поле
  • Оказалось, я не так уж молод...
  • Октябрьская битва
  • Осенняя песня
  • Осень
  • Осень сорок первого года
  • Остановка у Арбата
  • Офицер
  • Певец
  • Песня о живых и мертвых
  • Песня про Алену-старицу
  • Песня про пана
  • Песня про солдата
  • Песок
  • Пирамида
  • Пластинка
  • Плач
  • Пленные
  • По шведской моде капитан подстриг...
  • Победа
  • Погода
  • Погоня
  • Подмосковная осень
  • Поединок
  • Пожарный случай
  • Пой и веруй!
  • Полонянка
  • Полустанок
  • Полянка зимняя бела
  • Портрет
  • После войны
  • Постройка
  • Прекрасна полнокровных дев
  • Приглашение на дачу
  • Приданое
  • Природа
  • Присяга
  • Прошение
  • Прощай, прощай, моя юность
  • Пускай беды зловещие зарницы...
  • Пышки и шишки
  • Разговор
  • Распутин
  • Родина
  • Рождение штурмовика
  • Россия! Мы любим неяркий свет...
  • Рупп-труп
  • Русский офицер
  • Рыбы
  • Свадьба
  • Сводня
  • Сердце
  • Сказка про белую ведмедь...
  • Скинуло кафтан зелёный лето
  • Следы войны
  • Смертник
  • Солдат
  • Соловей
  • Станция Зима
  • Старая Германия
  • Стихи о весне
  • Страдания молодого классика
  • Строитель
  • Суд идет
  • Сумерки
  • Такой ты мне привиделась когда–то
  • Тени
  • Толкучий рынок
  • Ты говоришь, что наш огонь погас
  • Убитый мальчик
  • Уголёк
  • Удачная охота
  • Узел сопротивления
  • Украинская кухня
  • Уральский литейщик
  • Урожай
  • Усы
  • Фюрер
  • Харькову
  • Хлеб и железо
  • Хочешь знать, что такое Россия ...
  • Христос и литейщик
  • Художнику
  • Цветок
  • Цыганка
  • Штурман
  • Это смерть колотит костью
  • Юность! Ты не знаешь власти детских ручек
  • Я
  • Я не знаю, что на свете проще?...
  • Ясь

16 октября

 

Стоял октябрь, а всем казалось март:

Шел снег и таял, и валил сначала...

Как ворожея над колодой карт,

История загадочно молчала.

 

Сибирский поезд разводил пары,

В купе рыдала крашеная дама:

Бабье коробку паюсной икры

У дамы вытрясло из чемодана.

 

Зенитка била где-то у моста,

Гора мешков сползала со скамеек.

И подаянья именем Христа

Просил оборванный красноармеец.

 

Вверху гудел немецкий самолет,

В Казань бежали опрометью главки.

Подпивший малый на осклизлый лед

Свалился замертво у винной лавки.

 

Народ ломил на базах погреба,

Несли муку колхозницы босые...

В те дни решалась общая Судьба:

Моя судьба, твоя судьба, Россия!

 

20 октября 1941

 

1941

 

Ты, что хлеб свой любовно выращивал,

Пел, рыбачил, глядел на зарю.

Голосами седых твоих пращуров

Я, Россия, с тобой говорю.

 

Для того ль новосел заколачивал

В первый сруб на Москве первый гвоздь,

Для того ль астраханцам не плачивал

Дани гордый владимирский гость;

 

Для того ль окрест города хитрые

Выводились заслоны да рвы

И палили мы пеплом Димитрия

На четыре заставы Москвы;

 

Для того ль Ермаковы охотники

Белку били дробинкою в глаз;

Для того ль пугачевские сотники

Смердам чли Государев Указ;

 

Для того ли, незнамы–неведомы,

Мы в холодных могилах лежим,

Для того ли тягались со шведами

Ветераны Петровых дружин;

 

Для того ли в годину суровую,

Как пришел на Москву Бонапарт,

Попалили людишки дворовые

Огоньком его воинский фарт;

 

Для того ль стыла изморозь хрусткая

У пяти декабристов на лбу;

Для того ль мы из бед землю Русскую

На своем вывозили горбу;

 

Для того ль сеял дождик холодненький,

Точно слезы родимой земли,

На этап бритолобых колодников,

Что по горькой Владимирке шли;

 

Для того ли под ленинским знаменем

Неусыпным тяжелым трудом

Перестроили мы в белокаменный

Наш когда–то бревенчатый дом;

 

И от ярого натиска вражьего

Отстояли его для того ль,—

Чтоб теперь истлевать тебе заживо

В самой горькой из горьких неволь,

 

Чтоб, тараща глаза оловянные,

Муштровала ребят немчура,

Чтобы ты позабыл, что славянами

Мы с тобой назывались вчера?..

 

Бейся ж так, чтоб пришельцы поганые

К нам ходить заказали другим.

Неприятелям на поругание

Не давай наших честных могил!

 

Оглянись на леса и на пажити,

Выдвигаясь с винтовкою в бой:

Всё, что кровным трудом нашим нажито,—

За твоею спиной, за тобой!

 

Чтоб добру тому не быть растащену,

Чтоб Отчизне цвести и сиять,

Голосами седых твоих пращуров

Я велю тебе насмерть стоять!

 

Февраль 1942

про войну

 

 

 

Недобрый дух повел меня,

Уже лежавшего в могиле,

В страну подземного огня,

Которой Данте вел Вергилий.

 

Из первого в девятый круг

Моя душа была ведома –

Где жадный поп и лживый друг

И скотоложец из Содома.

 

Я видел гарпий в том леске,

Над тем узилищем, откуда

В нечеловеческой тоске

Бежал обугленный Иуда.

 

Колодезь ледяной без дна,

Где день за днем и год за годом,

Как ось земная, Сатана

Простерт от нас до антиподов.

 

Я грешников увидел всех –

Их пламя жжет и влага дразнит,

Но каждому из них за грех

Вменялась боль одной лишь казни.

 

«Где мне остаться?» – я спросил

Ведущего по адским стогнам.

И он ответил: «Волей сил

По всем кругам ты будешь прогнан».

 

1934

 

Аленушка

 

Стойбище осеннего тумана,

Вотчина ночного соловья,

Тихая царевна Несмеяна -

Родина неяркая моя!

 

Знаю, что не раз лихая сила

У глухой околицы в лесу

Ножичек сапожный заносила

На твою нетленную красу.

 

Только всё ты вынесла и снова

За раздольем нив, где зреет рожь,

На пеньке у омута лесного

Песенку Аленушки поешь...

 

Я бродил бы тридцать лет по свету,

А к тебе вернулся б умирать,

Потому что в детстве песню эту,

Знать, и надо мной певала мать!

 

9 октября 1942

 


Поэтическая викторина

Английский орден

 

Среди резвящихся ребят

Присядет старина -

И, точно солнце, заблестят

На сердце ордена.

И спросит шустрый мальчуган,

Племянников сынок:

«Эй, дед Денис! За что те дан

Вот этот орденок?»

- «Который? Первый - за Сиваш,

Второй - за Сталинград,

А третий орден, брат, не наш -

Английский орден, брат!..

Подраться с немцами в тот год

Пришлось мне, старику.

Попал я в пулеметный взвод

В двенадцатом полку.

Пришел. Живу среди братвы,

Помалу фрицев бью.

И вдруг бумага из Москвы

Приходит в часть мою:

Мол, есть у вас ефрейтор. Он -

Особенным крестом

За летный подвиг награжден

Английским королем...

Тут я в тупик, признаться, стал!

За что награда мне?

Уж если я когда летал,

Так разве что во сне!

Король про это мог не знать:

К нему не близкий свет.

Но мне-то можно ль орден брать,

Что не заслужен?.. Нет!

Пришел к начальству: «Так и так, -

Комдиву говорю, -

Конечно, за отличья знак

Весьма благодарю!

Да только как его мне взять?..»

И дальше речь свожу

К тому, что надо б полетать,

Авось, и заслужу...

«Срок нужен, - молвил генерал, -

Чтоб практику пройти.

Но раз уж в летчики попал -

Давай тогда, лети!..»

На «Иле», помню, в небеса

Поднялся я в тот раз.

Под нами - реки и леса

Едва окинет глаз!

Да только я не друг брехне:

В то утро, веришь ты,

И дела мало было мне

До этой красоты!

Прошу: «Не вывали меня!

Полегче!..» А пилот:

«У моего, - кричит, - коня

Такой уж бойкий ход!»

И повезло мне в этот час:

Едва мы вышли в путь -

Глядим, какой-то фриц от нас

Спешит улепетнуть.

Я летчику сказал: «Земляк!

Прицелка, брат, плоха,

Вишь, немец скачет в небесах,

Как в рукаве блоха.

К нему б ты ближе подъезжал,

Чтоб пули тратить впрок...»

Он проскочил, и я нажал

На спусковой крючок.

Нажал - и «юнкере» рухнул вниз

С огромной высоты!

«Ну, - думаю, - добро, Денис,

Что там сидел не ты!»

А случай слеп, да всё ж не глуп:

Он что со мной сыграл?

На «юнкерсе» летел фон Шлюпп,

Фашистский генерал...

Комдив, усами шевеля,

Смеялся: «Как? Живой?

Ну, значит, орден короля

Теперь по праву твой!»

«Да, - скажет старый ветеран,

Взглянув на ордена, -

Не зря любой из них мне дан,

Всем им - своя цена:

Смотри - вот этот за Сиваш,

Второй - за Сталинград,

А третий орден, брат, не наш, -

Английский орден, брат!»

 

1943

 

Анна

 

Эту женщину звали Анной.

За плечом ее возникал

Грохот музыки ресторанной,

Гипнотический блеск зеркал.

 

Повернется вполоборота,

И казалось - звенит в ушах

Свист японского коверкота

И фокстрота собачий шаг.

 

Эту женщину ни на волос

Не смогла изменить война:

Патефона растленный голос

Всё звучал из ее окна.

 

Все по-прежнему был беспечен

Нежный очерк румяных губ...

Анна первой пришла на вечер

В офицерский немецкий клуб,

 

И за нею следил часами,

Словно брал ее на прицел,

Фат с нафабренными усами -

Молодящийся офицер.

 

Он курил, задыхаясь, трубку,

Сыпал пепел на ордена...

Ни в концлагерь, ни в душегубку

Не хотела попасть она.

 

И, совсем не грозя прикладом,

Фат срывал поцелуи, груб,

С перепачканных шоколадом,

От ликера припухших губ.

 

В светлых туфельках, немцем данных,

Танцевавшая до утра,

Знала ль ты, что пришла в Майданек

В этих туфлях твоя сестра?

 

Для чего же твой отдых сладкий

Среди пудрой пропахшей мглы

Омрачали глаза солдатки,

Подметавшей в дому полы?

 

Иль, попав в золотую клетку,

Ты припомнить могла, что с ней

Вместе кончила семилетку

И дружила немало дней?

 

Но послышалась канонада, -

Автоматом вооружен,

Ганс сказал, что уехать надо

С эшелоном немецких жен.

 

В этих сумерках серых, стылых

Незаметно навел, жесток,

Парабеллум тебе в затылок,

В золотящийся завиток.

 

Май 1944

 

Архимед

 

Нет, не всегда смешон и узок

Мудрец, глухой к делам земли:

Уже на рейде в Сиракузах

Стояли римлян корабли.

 

Над математиком курчавым

Солдат занёс короткий нож,

А он на отмели песчаной

Окружность вписывал в чертёж.

 

Ах, если б смерть — лихую гостью —

Мне так же встретить повезло,

Как Архимед, чертивший тростью

В минуту гибели — число!

 

5 декабря 1941

 

Ас в полете

 

Почерк Кудрявцева Дмитрия

Четок, - взгляни в небеса:

Там истребителем хитрая

Вычерчена полоса.

 

Жутко от этого почерка

Немцам в воздушных боях:

Насмерть фашистских молодчиков

Молнией бьет его «Як»!

 

В небе то синем, то розовом

Русский гудит самолет.

«Хейнкели» валятся в озеро,

«Фоккеры» - в топи болот.

 

Тень от его истребителя -

Неуловима для глаз.

Над чужеземцами мстителем

Русский проносится ас!

 

Высмотрит фрица - и ринется

Сверху, набрав высоту.

Сбитых фашистов - одиннадцать

У смельчаков на счету.

 

Свой приговор в его почерке

Видит немецкий бандит...

Слава бесстрашного летчика

Вслед за горами летит!

 

2 июля 1943 г.

 

Афродита

 

Протирая лорнеты,

Туристы блуждают, глазея

На безруких богинь,

На героев, поднявших щиты.

Мы проходим втроем

По античному залу музея:

Я, пришедший взглянуть,

Старичок завсегдатай

И ты.

Ты работала смену

И прямо сюда от вальцовки.

Ты домой не зашла,

Приодеться тебе не пришлось.

И глядит из–под фартука

Краешек синей спецовки,

Из–под красной косынки –

Сверкающий клубень волос.

Ты ступаешь чуть слышно,

Ты смотришь, немножко робея,

На собранье богов

Под стволами коринфских колонн.

Закатившая очи,

Привычно скорбит Ниобея,

Горделиво взглянувший,

Пленяет тебя Аполлон.

 

Завсегдатай шалеет.

Его ослепляет Даная.

Он молитвенно стих

И лепечет, роняя пенсне:

«О небесная прелесть!

Ответь, красота неземная,

Кто прозрел твои формы

В ночном ослепительном сне?»

Он не прочь бы пощупать

Округлость божественных ляжек,

Взгромоздившись к бессмертной

На тесный ее пьедестал.

И в большую тетрадь

Вдохновенный его карандашик

Те заносит восторги,

Которые он испытал.

«Молодой человек! –

Поучительно,

С желчным присвистом,

Проповедует он, –

Верьте мне,

Я гожусь вам в отцы:

Оскудело искусство!

Покуда оно было чистым,

Нас божественной радостью

Щедро дарили творцы».

 

«Уходи, паралитик!

Что знаешь ты,

Нищий и серый?

Может быть, для Мадонны

Натурой служила швея.

Поищи твое небо

В склерозных распятьях Дюрера,

В недоносках Джиотто,

В гнилых откровеньях Гойя».

Дорогая, не верь!

Если б эти кастраты, стеная,

Создавали ее,

Красота бы давно умерла.

Красоту создает

Трижды плотская,

Трижды земная

Пепелящая страсть,

Раскаленное зренье орла.

Посмотри:

Все богини,

Которые, больше не споря,

Населяют Олимп,

Очутившийся на Моховой,

Родились в городках

У лазурного теплого моря,

И – спроси их –

Любая

Была в свое время живой.

Хлопотали они

Над кругами овечьего сыра,

Пряли тонкую шерсть,

Пели песни,

Стелили постель...

Это жен и любовниц

В сварливых властительниц мира

Превращает Скопас,

Переделывает Пракситель.

 

Красота не угасла!

Гляди, как спокойно и прямо

Выступал гладиатор,

Как диск заносил Дискобол.

Я встречал эти мускулы

На стадионе «Динамо»,

Я в тебе, мое чудо,

Мою Афродиту нашел.

Оттого на тебя

(Ты уже покосилась сердито)

Неотвязно гляжу,

Неотступно хожу по следам.

Я тебя, моя радость,

Живая моя Афродита, –

Да простят меня боги! –

За их красоту не отдам.

Ты глядишь на них, милая,

Трогаешь их, дорогая,

Я хожу тебе вслед

И причудливой тешусь игрой:

Ты, я думаю молча,

На цоколе стройном, нагая,

Рядом с пеннорожденной

Казалась бы младшей сестрой,

Так румянец твой жарок,

Так губы свежи твои нынче,

Лебединая шея

Так снежно бела и стройна,

Что когда бы в Милане

Тебя он увидел бы – Винчи, –

Ты второй Джиокондой

Сияла бы нам с полотна!

Между тем ты не слепок,

Ты – сверстница мне,

Ты – живая.

Ходишь в стоптанных туфлях.

Я родинку видел твою.

Что ж, сердись или нет,

А, тебя, проводив до трамвая,

Я беру тебя в песню,

Мечту из тебя создаю.

Темнокудрый юнец

По расплывчатым контурам линий

Всю тебя воссоздаст

И вздохнет о тебе горячо.

Он полюбит твой профиль,

И взор твой студеный и синий,

И сквозь легкую ткань

Золотое в загаре плечо.

Вечен ток вдохновенья!

И так, не смолкая, гудит он

Острым творческим пламенем

Тысячелетья, кажись.

Так из солнечной пены

Встает и встает Афродита,

Пены вольного моря,

Которому прозвище –

Жизнь.

 

1931

 

 

Бабка Мариула

 

После ночи пьяного разгула

Я пошел к Проклятому ручью,

Чтоб цыганка бабка Мариула

Мне вернула молодость мою.

 

Бабка курит трубочку из глины,

Над болотом вьются комары,

А внизу горят среди долины

Кочевого табора костры.

 

Черный пес, мне под ноги бросаясь,

Завизжал пронзительно и зло...

Молвит бабка: «Знаю все, красавец,

Что тебя к старухе привело!

 

Не скупись да рублик мне отщелкай,

И, как пыль за ветром, за тобой

Побежит красотка с рыжей челкой,

С пятнышком родимым над губой!»

 

Я ответил: «Толку в этом мало!

Робок я, да и не те года...»

В небесах качнулась и упала

За лесок падучая звезда.

 

«Я сидел,— сказал я,— на вокзалах,

Ездил я в далекие края.

Ни одна душа мне не сказала,

Где упала молодость моя!

 

Ты наводишь порчу жабьим зубом,

Клады рыть указываешь путь.

Может, юность, что идет на убыль,

Как–нибудь поможешь мне вернуть?»

 

Отвечала бабка Мариула:

«Не возьмусь за это даже я!

Где звезда падучая мелькнула,

Там упала молодость твоя!»

 

1 июня 1941

 

Бабье лето

 

Наступило бабье лето —

Дни прощального тепла.

Поздним солнцем отогрета,

В щелке муха ожила.

 

Солнце! Что на свете краше

После зябкого денька?..

Паутинок легких пряжа

Обвилась вокруг сучка.

 

Завтра хлынет дождик быстрый,

Тучей солнце заслоня.

Паутинкам серебристым

Жить осталось два–три дня.

 

Сжалься, осень! Дай нам света!

Защити от зимней тьмы!

Пожалей нас, бабье лето:

Паутинки эти — мы.

 

4 октября 1941

про осень

 

Баллада о воскресшем самолете

 

Упал в болото самолет,

А летчик все сидел в кабине.

Он ночь работал напролет,

У глаз его был венчик синий.

 

С опушки леса в полумгле

Взлетели с карканьем вороны...

То было на «ничьей» земле,

Вблизи от вражьей обороны.

 

Наш самолет, подняв крыло,

Лежал в болоте мертвой грудой

И немцы выместили зло

На птице - за былую удаль.

 

А летчик, переждав обстрел,

Открыл глаза, подняться силясь.

- Я цел? - себя спросил он. - Цел! -

И, зубы стиснув, за борт вылез.

 

Никто из вражьего леска

В болото не посмел спуститься.

Зачем? Мертва наверняка

Подбитая снарядом птица!

 

И самолет среди болот

Темнел развалиною серой.

Но поздно вечером пилот

Приполз обратно с инженером.

 

Да, видно, что входили в раж

Расчеты вражеских зениток!

Был весь расстрелян фюзеляж

И плоскости почти отбиты.

 

Тут дело требовало рук,

Упорства, смелости без меры!..

И семь ночей пустой мундштук

Торчал в зубах у инженера.

 

То возле стога, то у пня

Мелькали тени в роще топкой.

Никто не зажигал огня,

Не стукнул ни одной заклепкой!

 

Ночей весенних белизна,

Свеченье мартовского снега...

Была такая тишина,

Что близ машины заяц бегал.

 

И вот настала полночь та,

Когда мотор сотрясся бурно

И летчик крикнул: - От винта! -

- Есть от винта! - ответил штурман.

 

Врагов прошиб холодный пот,

Когда нежданно средь болота

Поднялся русский самолет

Иль, может, призрак самолета?

 

Фашисты меньше бы тряслись,

Когда зимою грянул гром бы!

А самолет поднялся ввысь

И, развернувшись, бросил бомбы.

 

13 августа 1943

 

Баллада о побратимах

 

«Послушай, что у нас в полку

Случилось как-то раз:

Повадился на базу к нам

Летать немецкий ас,

Шнырял, как ворон, в небесах,

За тучей кочевал.

Он истребителям с земли

Подняться не давал.

А в эти дни в полку у нас

Служили два дружка.

Всю жизнь они прошли вдвоем -

От парты до полка.

Случалось в детстве им не раз

Расквашивать носы.

А в юности не спать ночей

Из-за одной косы.

Обоим выдал мотоклуб

Шоферские права,

Вдвоем приятели летать

Учились на «У-2»,

Вдвоем дрались на ястребках

С коричневым зверьем.

И первый орден получать

Отправились вдвоем...

Мы побратимами за то

Прозвали их шутя,

Что старший младшего берег,

Как малое дитя.

 

В то утро, помню, старший был

В полете боевом.

Глядим, летит фашистский волк

На наш аэродром.

«Кто, - говорит нам командир, -

Собьет его в бою?»

И младший молвил, козырнув:

«Позвольте, я собью!»

Тот бой мы видели с земли

И убедились - как

Увертлив, опытен, хитер

Матерый злобный враг:

Шел на него товарищ наш

И в лоб ему налил,

А немец прятался, петлял,

Пикировал, юлил.

Потом он очередь, как вор,

Пустил исподтишка,

И загорелся, задымил

Мотор у «ястребка»...

Вернулся старший. Злую весть

Он встретил по-мужски,

Но крепко начали седеть

С тех пор его виски.

«Как отыскать мне в небесах, -

Одно лишь он спросил, -

Того врага, что моего

Товарища убил?»

Тогда, не помню, кто из нас,

Ответил на вопрос:

«Окрашен краской голубой

Его машины нос».

«Так и моей машины нос

Пусть будет голубой,

Чтоб подлый враг меня узнал,

Когда я кинусь в бой,

Чтоб помнил он, что у меня

Есть с ним кровавый счет,

Чтоб знал, что от моей руки

До смерти не уйдет,

Что в воздухе, и на земле,

И в море, и в аду, -

Куда б ни скрылся он, - его

Я все равно найду!..»

И был его машины нос

Окрашен голубым,

Он вылетел, как ветер быстр,

Как смерть неуловим!

Он двадцать «мессершмиттов» сжег

На базах и в бою,

Ища врага, чтобы над ним

Исполнить месть свою!

Но, глядя, как внизу дымил

Фашистский самолет,

«Не тот! - он мрачно говорил. -

И в этот раз не тот!»

И вот однажды, слышим мы -

Вверху мотор шумит,

Глядим - голубоносый к нам

Несется «мессершмитт».

Наш друг ракетою взлетел,

Завидев над собой

Машину старого врага, -

И завязался бой!

Фашисту, надобно сказать,

Невесело пришлось:

Наш друг шел в лобовой удар,

А немец прятал нос,

Вертелся в небе, как щенок,

Лукавил, - да куда!

Товарищ наш его забрал,

Как лошадь в повода.

Как ни увертлив был фашист,

Как ни был он хитер,

А все-таки наш друг всадил

Снаряд в его мотор!

 

«Ну, вот, - сказал он, под ногой

Площадки чуя гладь, -

В сырой земле мой побратим

Спокойно может спать.

Теперь моей машины нос

Пусть перекрасят вновь...»

И он с рассеченного лба

Перчаткой вытер кровь.

 

1943

 

Баллада о русском пленном

 

Был в плен эсэсовцами взят

Советский раненый солдат.

Капрал солдата в плен забрал,

И порешил толстяк капрал:

На ферму, где отец и мать,

В подарок пленника послать.

 

Тогда был крепко связан он,

Посажен немцами в вагон

И силой, как домашний скот.

Доставлен в дом своих господ.

Его кормил кулак глухой

Картофельною шелухой,

Капрала лысая жена

Над ним глумилась дотемна,

Ему хозяйские друзья

Кричали: «Русская свинья!»

Но русский жить рабом не мог:

Он дом хозяина поджег,

Его гостей, что пили ром,

Убил тяжелым топором,

Забрал с собой в дремучий лес

Ковригу хлеба - и исчез.

 

Вдогонку послан был отряд

Шпиков, ищеек и солдат.

Они от города вдали

В болоте пленника нашли,

Где он, от голода без сил,

Упал - и сон его скосил!

И бюргеры в воскресный день

Вкруг бочки с пивом сели в тень

Деревьев, глядя на помост,

Где суд творился, скор и прост.

 

Беглец пощады не просил.

Жалел, что не хватило сил

Уйти. Сказал, что если б мог -

Не дом, а город бы поджег!..

Вот голову его, как мяч,

Подбросил в воздух герр палач,

И, шумно кружками стуча,

Все похвалили палача!

 

Но страшный слух прошел с тех пор -

Что не убил его топор:

Нет, голову под ним сложив,

Солдат - не умер, русский- жив!

Он хорошо вооружен,

Без промаха стреляет он.

 

Он на полях посевы жжет,

В закрытых стойлах режет скот,

Рукою мертвой по ночам

Стучится в окна к палачам

И глухо говорит, что есть

На свете суд, расплата, месть

И что от грозного суда

Врагам не скрыться никуда!

 

1943

 

Баллада о старом замке

 

В денек

Золотой и нежаркий

Мы в панскую Польшу вошли

И в старом

Помещичьем парке

Охотничий замок нашли.

 

Округу

С готических башен

Его петушки сторожат.

Убогие шахматы пашен

Вкруг панского замка лежат.

 

Тот замок

Из самых старинных.

О нем хоть балладу пиши!

И только

В мужицких чупринах

От горя

Заводятся вши...

 

Мы входим туда

Без доклада,

Мы входим без спросу туда -

Штыка и приклада,

По праву

Борьбы и труда.

 

Проходим

Молельнею древней

Среди деревянных святых

И вместе с собой

Из деревни

Ведем четырех понятых.

 

Почти с поцелуем воздушным,

Условности света поправ,

В своем кабинете

Радушно

Встречает нас

Ласковый граф.

 

Неряшливо

Графское платье:

У графа -

Супруга больна.

На бархатном

Графском халате

Кофейные пятна вина.

 

Избегнем

Ненужных вопросов!

Сам граф

Не введет нас в обман:

Он только -

Эстет и философ,

Коллекционер,

Меломан.

 

И он,

Чтоб не вышло ошибок,

Сдает нам

Собранье монет.

Есть в замке

Коллекция скрипок

И только оружия -

Нет.

 

Граф любит

Оттенки кармина

На шапках

Сентябрьских осин.

О, сладость часов

У камина,

Когда говорит

Клавесин!

 

Крестьяне?

Он знает их нужды!

Он сам надрывался,

Как вол!

Ему органически чужды

Насилие

И произвол!

 

И граф поправляет,

Помешкав,

Одно из колец золотых...

Зачем же

Играет усмешка

На синих губах

Понятых?

 

Они околдованы пеньем

Наяд

В соловьиных садах!..

По шатким

Скрипучим ступеням

Мы всходим

На графский чердак.

 

Здесь все -

Как при дедушке было:

Лежит голубиный помет...

Подняв добродушное рыло,

Стоит в уголку

Пулемет!

 

Так вот что

Философ шляхетский

Скрывал

В своем старом дворце!

Улыбка

Наивности детской

Сияет на графском лице.

 

Да!

Граф позабыл пулеметы!

Но все подтвердят нам

Окрест:

Они - лишь для псовой охоты

Да вместо трещоток -

В оркестр!..

Как пляшут

Иголочки света

В брильянте на графской руке!

Крестьяне

Философа в Лету

Увозят на грузовике.

«Слезайте

С лебяжьей перины!

Понежились!

Выспались всласть!

Балладу

О замке старинном

Допишет

Советская власть».

 

1939

 

Баллада о Христофоре Христе и об ангорской кошке

 

Библейский Христос

На Голгофу нес

Простой деревянный крест.

Обходит Нью-Йорк Христофор Христос.

На трест громоздится трест,

В витринах сверкает «просперети»,

Жара,

В ресторанах жрут...

Кого просить?

У кого найти

Право на жизнь, на труд?

Без Тайной вечери,

Как древле Тот,

Окончив Великий пост, -

Голодный, у стока для нечистот -

Вторично умер Христос.

Не живописал его смертных мук

Досужий евангелист,

Но внес полицейский инспектор Кук

Его в регистрационный лист.

 

Чрезмерно вкусив от земных щедрот,

Хозяину на беду,

Тогда же скончался любимый кот

Миллиардера Мод-Аиду.

Но ангел трубой пробуждает тень

Для ада или небес:

Согласно писанию

В третий день

Бедняк Христофор воскрес.

И ночью, покинув сырой погост,

До самых высоких звезд

С котомкой пошел через Млечный мост!

Мертвец Христофор Христос.

Мохнатою лапкой усатый рот

Моющий на ходу, -

За ним увязался ангорский кот

Миллиардера Мод-Аиду.

Созвездие Пса чуть не сбилось с ног,

Облаивая бродяг,

Боднуть собирался их Козерог,

Хотел ущипнуть их Рак.

Медведица через шесть небес

Раскинулась кверху дном,

За ними, шипя, Скорпион полез,

Но поотстал на седьмом:

Ведь пятки легки,

Если пуст живот.

Ушли человек и кот.

У адских ворот

Их дьявол ждет,

У райских ворот -

Петр.

И стукнул в серебряные врата

Последний из божьих слуг:

- Впустите меня!

Я - тезка Христа

И плотник по ремеслу:

Не нужен ли вам в раю ремонт?

Со мною набор долот...

Но грубо из будочки у ворот

Ответил привратник Петр:

- Не затем я хожу выше звезд и туч,

Там, откуда земля -

Как мяч,

Не затем я ношу золоченый ключ,

Чтоб пускать сюда всяких кляч!

У нас не в ходу

Ни перо, ни тушь,

Ни пила, ни гвоздь, ни топор:

У нас легион бестелесных душ

Вечно слушают райский хор.

Огрубела рука твоя от мотыг

И от прочих грязных вещей,

Ты мне будешь шокировать

Всех святых.

Ты блаженным

Напустишь вшей.

Коль пущу я тебя в неземную синь

Без прописки и вида жить.

Дьявол пустит слушок,

Что побочный сын

Отыскался у Госпожи.

 

В этот миг

Умывающий лапкой рот

Кот сказал.

- Дай-ка я пройду!

Я ангорский кот,

Я любимый кот,

Миллиардера Мод-Айду! -

И ключарь пригласил его нараспев:

- Райский дом для тебя готов!

Для моих целомудренных

Вдов и дев

Не хватает

В раю

Котов.

А бедняк Христофор пропустил кота

И с котомкой побрёл назад -

Постучаться в чугунные ворота,

Ограждавшие дымный ад.

Дьявол выпил железный стакан огня,

По усам его потекло.

- Если ищешь работу, -

Спроси меня:

У меня в чести ремесло!

Ты мне в озере серном построишь гать,

Подкуешь мои башмаки,

Ты мне будешь дыбы и колы строгать

И железные гнуть крюки...

Тезки заперлись

Каждый в своем краю,

И они не живут в ладу:

Иисус Христос

Обитает в раю,

Христофор Христос -

В аду.

 

1936

 

 

Безногий

 

Вот ведь грех, скажи на милость:

Чуть пустился фриц в бега,

У фашиста подломилась

Итальянская нога.

 

Костыли спасают вора:

Он бежит на них в пыли,

Но предчувствует, что скоро

Подведут и костыли!

 

3 декабря 1943

 

Беседа

 

На улице пляшет дождик. Там тихо, темно и сыро.

Присядем у нашей печки и мирно поговорим.

Конечно, с ребёнком трудно. Конечно, мала квартира.

Конечно, будущим летом ты вряд ли поедешь в Крым.

 

Ещё тошноты и пятен даже в помине нету,

Твой пояс, как прежде, узок, хоть в зеркало посмотри!

Но ты по неуловимым, по тайным женским приметам

Испуганно догадалась, что у тебя внутри.

 

Не скоро будить он станет тебя своим плачем тонким

И розовый круглый ротик испачкает молоком.

Нет, глубоко под сердцем, в твоих золотых потемках

Не жизнь, а лишь завязь жизни завязана узелком.

 

И вот ты бежишь в тревоге прямо к гомеопату.

Он лыс, как головка сыра, и нос у него в угрях,

Глаза у него навыкат и борода лопатой.

Он очень ученый дядя – и всё-таки он дурак!

 

Как он самодовольно пророчит тебе победу!

Пятнадцать прозрачных капель он в склянку твою нальёт.

«Пять капель перед обедом, пять капель после обеда –

И всё как рукой снимает! Пляшите опять фокстрот!»

 

Так, значит, сын не увидит, как флаг над Советом вьётся?

Как в школе Первого мая ребята пляшут гурьбой?

Послушай, а что ты скажешь, если он будет Моцарт,

Этот не живший мальчик, вытравленный тобой?

 

Послушай, а если ночью вдруг он тебе приснится,

Приснится и так заплачет, что вся захолонешь ты,

Что жалко взмахнут в испуге подкрашенные ресницы

И волосы разовьются, старательно завиты,

 

Что хлынут горькие слёзы и начисто смоют краску,

Хорошую, прочную краску с тёмных твоих ресниц?..

Помнишь, ведь мы читали, как в старой английской сказке

К охотнику приходили души убитых птиц.

 

А вдруг, несмотря на капли мудрых гомеопатов,

Непрошеной новой жизни не оборвётся нить!

Как ты его поцелуешь? Забудешь ли, что когда-то

Этою же рукою старалась его убить?

 

Кудрявых волос, как прежде, туман золотой клубится,

Глазок исподлобья смотрит лукавый и голубой.

Пускай за это не судят, но тот, кто убил, – убийца.

Скажу тебе правду: ночью мне страшно вдвоём с тобой!

 

1937

 

Бессмертие

 

Кем я был? Могильною травою?

Хрупкой галькою береговою?

Круглобоким облачком над бездной?

Ноздреватою рудой железной?

 

Та трава могильная сначала

Ветерок дыханием встречала,

Тучка плакала слезою длинной,

Пролетая над родной долиной.

 

И когда я говорю стихами —

От кого в них голос и дыханье?

Этот голос — от прабабки-тучи,

Эти вздохи — от травы горючей!

 

Кем я буду? Комом серой глины?

Белым камнем посреди долины?

Струйкой, что не устает катиться?

Перышком в крыле у певчей птицы?

 

Кем бы я ни стал и кем бы ни был —

Вечен мир под этим вечным небом:

Если стану я водой зеленой —

Зазвенит она одушевленно,

 

Если буду я густой травою —

Побежит она волной живою.

В мире всё бессмертно: даже гнилость.

Отчего же людям смерть приснилась?

 

Бессмертие

 

Где его найти - такое слово,

Чтобы в этом слове ожила

Девушка Маруся Иванова -

Дочка белорусского села?

 

Почему явилась ей охота

После лет ученья и игры

Променять на ручку самолета

Женскую работу медсестры?

 

Потому, что стынут в петле узкой,

Бьются под ударом топора -

Край ее родимый белорусский,

Брат ее, отец ее, сестра...

 

И она идет за них в атаку

На врага, что горло сжал им зло.

Пусть ей маслом, брызнувшим из бака,

Ноги нестерпимо обожгло!

 

Ничего! На рельсах длинной ниткой -

Вражий поезд. Он уйти готов...

Снизу бьет зенитка за зениткой,

Рубят ночь мечи прожекторов.

 

Но упорно, смело, терпеливо

Самолет на цель она ведет,

Бомбы скинуты, и сила взрыва

Вверх подбрасывает самолет!

 

...Будет повторять правофланговый

Имя героини наизусть,

Девушке Марии Ивановой

Памятник поставит Беларусь.

 

Весть о ней пойдет по всей Отчизне,

От Москвы до каждого села -

Как она ценою смелой жизни

Навсегда в бессмертие вошла!

 

12 июня 1943

 

Битва

 

Под солнцем штыки засверкали косые,

Разверзлась под немцами почва России

И русские реки топили врага,

Так в битву земля наша вышла, строга.

А он, ошалев от разбоя и пьянки,

Все новые слал самолеты и танки

На нашу Отчизну, свободу и жизнь.

Казалось, прогнется и сталь под их грузом,

Но русский фельдмаршал Михаила Кутузов

Шептал пехотинцу в окопе: «Держись!»

Товарищ! Мы помним ноябрь под Москвою:

Вот Зоино тело висит неживое...

Вот Геббельс о близкой победе орет...

Вот, подслеповатые глазки прищуря,

Враг смотрит в бинокль на Москву... но как буря, -

Приказ раздается: - На Запад! Вперед! -

... Над полем заснеженным битва гремит

И ворон замерзшего фрица когтит.

А недругу снится в кровавом тумане

То нефть на Кавказе, то хлеб на Кубани, -

Над югом заносит он черную лапу,

На Красную Армию рвется на запад.

И с боя за городом город берет.

И слышится голос в приволжских просторах:

То генералиссимус русский - Суворов

Бойцов призывает: «За мною! Вперед!»

Пускай он силен еще, враг бесноватый!

Пускай еще есть у него и солдаты,

И танки, и черная злость палача,

Кто меч обнажил, тот падет от меча!

 

22 июня 1943

 

Бог

 

Скоро-скоро, в жёлтый час заката,

Лишь погаснет неба бирюза,

Я закрою жадные когда-то,

А теперь – усталые глаза.

 

И когда я стану перед богом,

Я скажу без трепета ему:

«Знаешь, боже, зла я делал много,

А добра, должно быть, никому.

 

Но смешно попасть мне к чёрту в руки,

Чтобы он сварил меня в котле:

Нет в аду такой кромешной муки,

Что б не знал я горше – на земле!»

 

10 июля 1942

 

Борьба

 

Века прошли

В борьбе жестокой:

Врага стараясь превозмочь,

Навстречу дню,

Что шел с Востока,

Шла с Запада

Глухая ночь.

 

Но как бы

Над землею смутно

Ее ни нависала тень, -

Мир знал:

Непобедимо

Утро.

С Востока

Снова встанет день!

 

1942

 

 

Братство

 

Повелевай иль нищенствуй, доколь

Печальная не совершилась треба.

На смертном ложе ты отвергнешь соль

И сладкого не примешь хлеба.

Равно костыль бездомный нищеты

И золоченый жезл богатства

Ты выронишь, и схиму примешь ты

Единого для смертных братства.

 

1928

 

Бродяга

 

Есть у каждого бродяги

Сундучок воспоминаний.

Пусть не верует бродяга

И ни в птичий грай, ни в чох, –

Ни на призраки богатства

В тихом обмороке сна, ни

На вино не променяет

Он заветный сундучок.

 

Там за дружбою слежалой,

Под враждою закоптелой,

Между чувств, что стали трухлой

Связкой высохших грибов, –

Перевязана тесемкой

И в газете пожелтелой,

Как мышонок, притаилась

Неуклюжая любовь.

 

Если якорь брига выбран,

В кабачке распита брага,

Ставни синие забиты

Навсегда в родном дому, –

Уплывая, всё раздарит

Собутыльникам бродяга,

Только этот желтый сверток

Не покажет никому...

 

Будет день: в борты, как в щеки,

Оплеухи волн забьют – и

«Все наверх!– засвищет боцман.–

К нам идет девятый вал!»

Перед тем как твердо выйти

В шторм из маленькой каюты,

Развернет бродяга сверток,

Мокрый ворот разорвав.

 

И когда вода раздавит

В трюме крепкие бочонки,

Он увидит, погружаясь

В атлантическую тьму:

Тонколицая колдунья,

Большеглазая девчонка

С фотографии грошовой

Улыбается ему.

 

1934

 

Будущему

 

Если солнце рассыпалось искрами,

Не должны ли мы нежность отдать

Мальчугану с глазами лучистыми,

Осветившему наши года?

 

Если небо сегодня не прежнее,

Мы поймем - это так оттого,

Что дорога, как небо, безбрежная,

К коммунизму его позовет.

 

Пусть мы знали и боль, и потери,

И душа наша гневом больна, -

Для него не широкие двери -

Мир громадный откроет весна.

 

Он не вспомнит и ужас подвалов,

Отравивших кошмарами нас,

Он узнает, что жизнь улыбалась,

Над его колыбелью склонясь.

 

Он пойдет не тропинками горными

Под осколками умерших лет,

И не будет знаменами черными

Ночь, над ним наклоняясь, шуметь.

 

Он придет, молодой и упорный,

Мир под новую форму гранить.

Перед ним свои стяги узорные

Солнце в золоте ласки склонит.

 

И теперь, если вспыхнуло искрами

Наше солнце, -

Должны мы отдать

Мальчугану с глазами лучистыми

Нашу нежность и наши года!..

 

1924

 

* * *

 

Бывало, в детстве я в чулан залезу,

Где сладко пахнет редькою в меду,

И в сундучке, окованном железом,

Рабочий ящик бабушки найду.

В нем был тяжелый запах нафталина

И множество диковинных вещиц:

Старинный веер из хвоста павлина,

Две сотни пуговиц и связка спиц.

Я там нашел пластинку граммофона,

Что, видно, модной некогда была,

И крестик кипарисовый с Афона,

Что, верно, приживалка привезла.

Я там нашел кавказский пояс узкий,

Кольцо, бумаги пожелтевшей десть,

Письмо, написанное по–французски,

Которое я не сумел прочесть.

И в уголку нашел за ними следом

Колоду бархатных венгерских карт,

Наверное, отобранных у деда:

Его губили щедрость и азарт.

Я там нашел мундштук, зашитый в замшу,

На нем искусно вырезан медведь.

Судьба превратна: дед скончался раньше,

Чем тот мундштук успел порозоветь.

Кольцо с дешевым камушком — для няни,

Таблетки для приема перед сном,

Искусственные зубы, что в стакане

Покоились на столике ночном.

Два вышитые бисером кисета,

Гравюр старинных желтые листы,

Китовый ус из старого корсета,—

Покойница стыдилась полноты.

Тетрадка поварских рецептов старых,

Как печь фриштык, как сдобрить калачи,

И лентой перевязанный огарок

Ее венчальной свадебной свечи.

Да в уголку за этою тетрадкой

Нечаянно наткнуться мне пришлось

На бережно завернутую прядку

Кудрявых детских золотых волос.

Что говорить,— неважное наследство,

Кому он нужен, этот вздор смешной?

Но чья–то жизнь — от дней златого детства

До старости прошла передо мной.

И в сердце нету места укоризне,

И замирает на губах укор:

Пройдет полвека — и от нашей жизни

Останется такой же пестрый сор!

 

1945

 

Был слеп Гомер, и глух Бетховен...

 

Был слеп Гомер, и глух Бетховен,

И Демосфен косноязык.

Но кто поднялся с ними вровень,

Кто к музам, как они, привык?

Так что ж педант, насупясь, пишет,

Что творчество лишь тем дано,

Кто остро видит, тонко слышит,

Умеет говорить красно?

Иль им, не озаренным духом,

Один закон всего знаком -

Творить со слишком тонким слухом

И слишком длинным языком?..

. . . . . . . . . . . . . . . . .

 

1944

 

В булочной

 

Потеряла карточку старушка...

Сгорбленная, с палочкой в руке,

Старая старушка-побирушка

Плакала у кассы в уголке.

 

Люди носят черный, носят белый.

Мельком поглядят и мимо, в дверь.

Что им - душам каменным - за дело,

Как она без хлебушка теперь?

 

Лишь мальчишка в порванной пилотке

Молвил, плюнув мимо сапога:

«Ишь, как хнычет! Голод, знать, не тетка!

Кушать хочет, старая карга!»

 

Будь семья, - все б легче ей немножко,

Но она, как перст, одна в беде:

Старика засыпало в бомбежку,

Внук - на фронте, дочь - в Караганде.

 

Что ж ей, старой, делать? Может, просто

Поплестись, прости господь, туда,

Где блестит у Каменного моста

Ледяная черная вода...

 

1942

 

В зимний вечер

 

В тайге, в болотах, вдалеке,

На голубой Амгунь-реке

Поселок Керби мирно спит,

Сугробы месяц серебрит.

Скажи: давно ли вся страна

Узнала эти имена?

Ту осень не забудем мы.

Туман. Предчувствие зимы.

И первых заморозков лед

И утром проводы в полет

Троих отважных дочерей

Великой родины моей.

Мы будем помнить эти дни,

Когда не знали мы о них,

И плыл на розыски в полет

За самолетом самолет.

И жгли костры плотовщики

На берегах Амгунь-реки,

И шел в обход охотник тот,

Что векшу в глаз дробинкой бьет.

Тайга... Лишайники... Вода...

Но все в порядке. Ведь когда

Сто семьдесят мильонов их,

Друзей и родичей твоих, -

Они обшарят там и тут

Всю землю и тебя найдут!

В свинцовых глазках пряча злость,

К ним шел медведь - незваный гость,

Лишь три патрона в кобуре,

И что за вкус в сырой коре?

Замел полянку ту снежок,

Куда Раскова свой прыжок

Направила. Ольшаник тот,

Где Осипенко самолет

Остановила, нынче тут

Мороз. Потрескивает куст.

Кругом болото разлилось.

Тут бурый мишка, частый гость,

Разрыв сердито мерзлый мох,

Находит... меховой сапог.

Мы вспоминаем их полет,

А Гризодубова поет

Под лампой светлою в тени:

- Вздохни, Соколик, и засни!

Спит вся Москва. И вдалеке,

На голубой Амгунь-реке,

Поселок Керби мирно спит,

Сугробы месяц серебрит...

 

1938

 

 

В ночном полете

 

Замолк далекий отзвук грома,

Звезда вечерняя зажглась.

Со своего аэродрома

Ночь тихо в воздух поднялась.

 

Она летит — и вслед за нею

Ты старта попросил: пора!

Вот твой мотор чуть–чуть слышнее

Ночного пенья комара.

 

Поляны, что давно знакомы,

Уже вдали не видишь ты...

Жена теперь, наверно, дома,

И на столе ее — цветы.

 

А сын сквозь длинные ресницы

Спросонок взглянет и вздохнет.

Ему сейчас, быть может, снится

Отца далекий самолет.

 

Как тихо над передним краем!

Нигде не разглядеть ни зги.

Но знаешь ты, что тьма сырая

Обманчива: внизу — враги!

 

Чтоб в день победы в доме старом

Обнять сынишку и жену,

Сейчас ты бомбовым ударом

Вспугнешь ночную тишину.

 

Вокруг запляшут в это время

Разрывов желтые мячи.

Начнут рубить глухую темень

Косых прожекторов мечи.

 

Но, отбомбившись, ты под тучи

Уйдешь — и канешь за рекой

Незримым мстителем летучим

За наш нарушенный покой!

 

1943

 

В парке

 

Старинной купаленки шаткий настил,

Бродя у пруда, я ногою потрогал.

Под этими липами Пушкин грустил,

На этой скамеечке сиживал Гоголь.

 

У корней осин показались грибы,

Сентябрьское солнышко греет нежарко.

Далекий раскат орудийной стрельбы

Доносится до подмосковного парка.

 

Не смерть ли меня окликает, грозя

Вот–вот навалиться на узкие плечи?

Где близкие наши и наши друзья?

Иных уже нет, а другие далече!..1

 

Свистят снегири. Им еще незнаком

Раскатистый гул, отдаленный и слабый.

Наверно, им кажется, будто вальком

Белье выбивают на озере бабы.

 

Мы ж знаем, что жизнь нашу держит в руках

Слепая судьба и что жребий наш выпал...

Стареющий юноша в толстых очках

Один загляделся на вечные липы.

 

3 ноября 1941

 

* * *

 

В потертых сапогах и в полотняных

Косынках, вылинявших добела,

Толпа освобожденных полонянок

По городу готическому шла.

 

Был этот город — хмурый и старинный —

Сырой, как погреб, прочный, как тюрьма.

Склонявшийся над свечкой стеаринной,

В нем Гофман некогда сходил с ума.

 

Как мумия, сухой, как смерть, курносый,

Свободный от ошибок и грехов,—

В нем жил когда–то старичок философ,

Не выносивший пенья петухов.

 

Морщинистой рукой котенка гладя,

Поднявши чашечку в другой руке,

Он пил свой кофе — в байковом халате,

В пошитом из фланели колпаке.

 

Румянец выступал на щечках дряблых,

Виски желтели, как лежалый мел.

В неволе ослепленный гарцкий зяблик

Над старичком в плетеной клетке пел.

………………

 

Июль 1945

 

Валенки

 

Край наш

Стужей знаменит:

Тут зима -

Не лето!..

По морозцу

Семенит

Немец

Без штиблетов.

 

Бьет метель!

Кругом - ни зги!

Только глядь,

У сосен

Валяные сапоги

Кто-то

Сдуру бросил.

«Штаб велел конфисковать

Обувь,

Как оружье!..»

Зябкий фриц

Сапожки хвать:

Спасся, мол, от стужи.

Рядом вспыхнул огонек,

Прокатился выстрел...

На полянке -

Ни сапог,

Ни костей фашиста. -

 

Что ж!

Видать, не лгут враги,

Если заявляют,

Что у нас

И сапоги

Иногда стреляют.

 

1942

 

Венок бессмертия

 

Погибших за нашу отчизну героев

Венчает бессмертьем родная страна:

Пусть первыми в наших полках перед строем

Всегда называются их имена!

 

Герои бессмертны! Они - наше знамя.

Когда в небеса мы уходим на бой,

Их светлые тени летят вместе с нами,

Наш строй направляя в простор голубой.

 

Сражаясь за наше священное дело,

Мстя вражьей орде за сирот и за вдов,

Бесстрашные соколы гордо и смело

За Родину отдали чистую кровь.

 

На празднике мира - им первое место:

В грядущей победы торжественный миг

Мы скажем «Спасибо!» друзьям нашим честным

И вспомним высокие подвиги их.

 

Их имя заслышав, поднимутся люди

И головы склонятся, обнажены.

Над прахом героев, как памятник, будет

Расцвет победившей советской страны!..

 

10 июля 1943

 

Взлохмаченный, немытый и седой...

 

Взлохмаченный, немытый и седой

Прошел от Борисфена до Урала -

И Русь легла громадной бороздой,

Как тяжкий след его орала.

 

А он присел на пашню у сохи,

Десницей отирая капли пота,

И поглядел: кругом серели мхи,

Тянулись финские болота.

 

Он повалил намокший темный стог

Под голову, свернув его охапкой,

И потянулся, и зевнул, и лег

От моря к морю, и прикрылся шапкой.

 

Он повод взял меж двух корявых лап,

Решив соснуть не много и не мало.

И захрапел. Под исполинский храп

Его кобыла мирно задремала.

 

Степным бурьяном, сорною травой

От солнца скрыт, он дремлет век и боле.

И не с его ли страшной головой

Руслан сошелся в бранном поле?

 

Ни дальний гром не нарушает сна,

Ни птичий грай перед бедою,

И трижды Русь легко оплетена

Его зеленой бородою.

 

1927

 

Вино

 

Слышал я сызмала: ходят вдвоем

Горькое горюшко с горьким вином.

Как же им, горьким, вдвоем не идти,

Коль у обоих кривые пути?

Горькое горюшко тянет на дно,

Голову горькое кружит вино...

Что ж! Позабудем тоску и запьем

Горькое горюшко горьким вином!

Странное дело: уму вопреки

Горькие врозь, они вместе - сладки.

 

1937

 

 

Ворон

 

В сизых тучках

Солнце золотится —

Точно рдеет

Уголек в золе...

Люди говорят,

Что ворон–птица

Сотни лет

Кочует по земле.

 

В зимний вечер

В роще подмосковной,

Неподвижен

И как перст один,

На зеленой

Кровельке церковной

Он сидит,

Хохлатый нелюдим.

 

Есть в его

Насупленном покое

Безразличье

Долгого пути!

В нем таится

Что–то колдовское,

Вечное,

Бессмертное почти!

 

«Отгадай–ка,—

Молвит он,—

Который

Век на белом свете

Я живу?

Я видал,

Как вел Стефан Баторий

 

Гордое шляхетство

На Москву.

Города

Лежали бездыханно

На полях

Поруганной земли...

Я видал,

Как орды Чингисхана

Через этот бор

С востока шли.

 

В этот лес

Французов

Утром хмурым

Завела

Недобрая стезя,

И глядел на них я,

Сыто щуря,

Желтые

Ленивые глаза.

 

Я потом

Из темной чащи слышал,

Как они бежали второпях,

И свивали полевые мыши

Гнезда

В их безглазых черепах.

 

Тот же месяц

Плыл над синим бором,

И закат горел,

Как ярый воск.

И у всех у них

Я, старый ворон,

Из костей

Клевал соленый мозг!»

 

Так и немцы:

Рвутся стаей хищной,

А промчится год —

Глядишь,

Их нет...

Черной птице

Надо много пищи,

Чтоб прожить на свете

Сотни лет.

 

Декабрь 1941

 

Воспоминания о Крыме

 

Не ночь, не звезды, не морская пена, -

Нет, в памяти доныне, как живой,

Мышастый ослик шествует степенно

По раскаленной крымской мостовой.

 

Давно смирен его упрямый норов:

Автомобиль прижал его к стене,

И рдеет горка спелых помидоров

В худой плетенке на его спине.

 

А впереди, слегка раскос и черен,

В одних штанишках, рваных на заду,

Бритоголовый толстый татарчонок,

Спеша, ведет осленка в поводу.

 

Между домов поблескивает море,

Слепя горячей синькою глаза.

На каменном побеленном заборе

Гуляет бородатая коза.

 

Песок внизу каймою пены вышит,

Алмазом блещет мокрое весло,

И валуны лежат на низких крышах,

Чтоб в море крыши ветром не снесло.

 

А татарчонку хочется напиться.

Что Крым ему во всей его красе?

И круглый след ослиного копытца

Оттиснут на асфальтовом шоссе.

 

1943

 

* * *

 

Вот и вечер жизни. Поздний вечер.

Холодно и нет огня в дому.

Лампа догорела. Больше нечем

Разогнать сгустившуюся тьму.

 

Луч рассвета, глянь в мое оконце!

Ангел ночи! Пощади меня:

Я хочу еще раз видеть солнце –

Солнце первой половины Дня!

 

30 апреля 1943

 

Враг

 

Я поседел, я стал сутулей

В густом пороховом дыму.

Железный крест, пробитый пулей,

Привез мальчишке моему.

 

Как гунн, топтал поля Европы

Хозяин этого креста.

Он лез на русские окопы

С губной гармоникой у рта.

 

Он грудью рыжей и косматой

С быком - и то поспорить мог,

Он нес обоймы автомата

За голенищами сапог.

 

Он рвался, пьяный, в гущу драки,

Глаза от злости закатив,

И выводил в пылу атаки

Баварский сладенький мотив.

 

Он целый мир - никак не меньше -

Видал у ног своих во сне,

Он прятал снимки голых женщин

В телячий ранец на спине.

 

«Иван! - кричал он. - Как ни бейся,

Я все равно твой дом взорву!..»

И он глядел сквозь стекла цейса

На недалекую Москву.

 

Остроконечной пулей русской

Солдат, входящий нынче в Брест,

Навылет возле планки узкой

Пробил его железный крест.

 

И вот теперь под Старой Руссой

Его червяк могильный ест,

И сунул мой мальчишка русый

В карман его железный крест.

 

Он там лежит рядком с рогаткой,

С крючком для удочки - и мать

Зовет игрушку эту гадкой

И норовит ее сломать.

 

А кости немца пожелтели,

Их моет дождь, их сушит зной.

Давно земля набилась в щели

Его гармоники губной.

 

Среди траншей, бомбежкой взрытых,

Лежит в конверте голубом

Порнографических открыток

Врагом потерянный альбом.

 

Лишь фляга с гущею кофейной

Осталась миру от него,

И автомат его трофейный

Висит на шее у того,

 

Кто для заносчивых соседей

Хребет на барщине не гнет,

С ножом выходит на медведя

И белку в глаз дробинкой бьет!

 

20 июля 1944

 

Враг забыл одно учесть

 

Вгрызаясь в землю, точно крот,

Враг возводил за дотом дот,

Он почву оковал в бетон,

Оплел ее железом он,

Зарыл в лесах и средь лощин

Широкий пояс мощных мин

И твердо верил, что за ним

Он выстоит - несокрушим!

Враг позабыл одно учесть,

Что над землею небо есть!..

Наш командир отдал приказ:

- Вперед! - Ив этот грозный час

Спикировал из облаков

На немцев строй штурмовиков.

Они на бреющем прошли

У скованной врагом земли

И все, что год готовил он:

Железо, мины и бетон,

А вместе с ними немец сам -

Взлетело прахом к небесам!

Тогда огонь врага умолк

И на него советский полк,

Крича - «Ура, штурмовики!» -

Лавиной ринулся в штыки!

 

30 августа 1943

 

Все дальше на запад советский боец...

 

Все дальше на запад советский боец

Шагает в огне и в дыму.

Ни горы, ни реки, ни штык, ни свинец -

Ничто не преграда ему!

 

Он слышит, как стонет земля: - Помоги!

Я жду избавления дня!

Скорее на запад! Лихие враги

Еще оскверняют меня!

 

К нему долетает сквозь гром батарей

Идущий от самой души

Призыв полонянок: - На запад скорей!

Товарищ боец! Поспеши!

 

Покуда еще в нашей русской груди

Не стынет фашистский свинец,

Спаси нас от гибели! Освободи,

Бесстрашный советский боец!

 

Повешенных трупы мелькают в дыму,

Могилы встают на пути,

И шепчет трава на могилах ему:

- Товарищ боец! Отомсти!

 

Он все это слышит и, гневом объят,

Над пламенем битвы встает,

Берет на ремень боевой автомат

И снова шагает вперед!

 

6 ноября 1943

 

* * *

 

Всё мне мерещится поле с гречихою,

В маленьком доме сирень на окне,

Ясное-ясное, тихое-тихое

Летнее утро мерещится мне.

 

Мне вспоминается кляча чубарая,

Аист на крыше, скирды на гумне,

Тёмная-тёмная, старая-старая

Церковка наша мерещится мне.

 

Чудится мне, будто песню печальную

Мать надо мною поёт в полусне,

Узкая-узкая, дальняя-дальняя

В поле дорога мерещится мне.

 

Где ж этот дом с оторвавшейся ставнею,

Комната с пёстрым ковром на стене?

Милое-милое, давнее-давнее

Детство мое вспоминается мне.

 

13 мая 1945

 

 

Выгодная сделка

 

Как-то Вилли встретил Фрица,

Сели немцы в уголку.

- Услужи, как говорится! -

Фриц взмолился к земляку.

 

- Сделай милость, друг мой Вилли!

Я готов не встать с колен:

Ты нашел, мне говорили,

Пропуска в советский плен.

 

Уступи мне два по дружбе:

Пригодятся на войне.

Быть у фюрера на службе

Не под силу больше мне!

 

Я второй из них в подарок

Про запас жене пошлю...

- Так и быть! За двести марок, -

Молвил Вилли, - уступлю!

 

Фриц сказал: - Дороговато!

Но как вспомню Сталинград,

То, клянусь душой солдата,

Я и триста дать бы рад.

 

Разгромят нас в схватке жаркой

Танки русских у леска!

Вот тебе, приятель, марки,

Отдавай мне пропуска!

 

24 августа 1943

 

Газ

 

Есть некий газ. Ни с воздухом, ни с влагой

Несходен он на запах и на цвет,

Неуловим лакмусовой бумагой,

Но от него противогаза нет.

 

Он протечет в убежище любое,

Ты дверь закроешь, он войдет в окно.

И то, что было некогда тобою,

Вдруг замычит, в скота превращено.

 

Его симптом - не слезы и не кашель,

Он не из тех которыми бомбят,

Но от него синеют щеки наши

И распухают животы ребят.

 

Он душит все народы друг за дружкой.

Вслед за войной его приходит час...

Сам люизит - лишь детская игрушка

В сравненьи с ним! Царь Голод этот газ!

 

19 сентября 1941

 

Гвардейцу С. Иванову

 

Вечером зимним домой прилетает

Летчик на раненом штурмовике.

Лютая стужа за пальцы хватает,

Льнет сквозь перчатку к озябшей руке.

 

Летчик измучен - и в сумерках ранних

Он до утра засыпает без снов.

К раненой птице подходит механик -

Доктор ее - старшина Иванов.

 

Эту машину подбитую надо

Долго лечить: перебит элерон,

Плоскость прошибло немецким снарядом,

Вражьими пулями руль поврежден...

 

В светлом цеху за станками большими

Юность недаром провел старшина.

Он говорит: «Боевая машина

Утром уйти на штурмовку должна!»

 

И, забывая про сон и про ужин.

Лечит всю ночь при неярком огне

Тот самолет острокрылый, что нужен

Армии Красной, Советской стране...

 

Лютая стужа за пальцы хватает,

Гаечный ключ примерзает к руке,

Но поутру штурмовик вылетает

И над фашистами входит в пике.

 

Бомбами в землю вжимает их снова,

Градом свинца поливает из туч!..

Утром крылатый больной Иванова

Снова воюет, здоров и могуч!

 

29 июля 1943

 

Генерал

 

В то утро пушек двадцать било,

Ревя на вражьем берегу,

По нашим «Илам» серокрылым,

Стоявшим прямо на лугу.

 

Разрывы все кучней ложились...

Не зря еще в. шестом часу

За речкой немцы суетились

И поднимали «колбасу».

 

А генерал невозмутимый

Убрать машины не спешил,

Хотя столбы огня и дыма

Вздымались вверх среди машин.

 

Его приятель - гость из тыла -

Бледнел от горя и тоски.

На лбу его набухла жила,

Он протирал свои очки.

 

И говорил: - Послушай, Саша!

Упрячь их, я тебя прошу!

Я, несмотря на дружбу нашу,

В Москву сейчас же напишу!

 

Ведь самолеты рвет на клочья,

Корежит весь аэродром!

Впервые вижу я воочью

Такой бессмысленный разгром!

 

Тебе, как видно, все - игрушки!

Как можешь ты шутить в беде?

Скажи мне: где же наши пушки

И самолеты наши где?!

 

Своим приятелем теснимый,

Тайком от смеха умирал

Лукавый и невозмутимый

Седой советский генерал.

 

- Зевает наша оборона! -

Он бормотал себе в усы,

Привстал, взял трубку телефона

И мельком глянул на часы.

 

Потом, приладив трубку к уху,

Сказал: - Пора им сбавить прыть!..

«Красавцы»? Говорит: «Стряпуха»!

А ну-ка дайте прикурить! -

 

И вмиг весь боевой участок

Взревел на нашем берегу,

И пушек сто... Нет, больше: за сто

Загрохотало по врагу!

 

Теперь очки расцветший штатский

Уже в восторге протирал...

- Степан! Скажу тебе по-братски, -

Спокойно молвил генерал, -

 

Хотя, мой друг, и сед давно ты,

И суетишься, как школяр,

Макеты этих самолетов

Столяр готовил да маляр.

 

Враги снарядов двести - триста

По ним впустую извели,

А молодцы артиллеристы

Их батареи засекли!

 

Машины ж наши - вот ведь случай! -

Целы, обстрелу вопреки!..

Тут над КП промчались тучей

Громить врага штурмовики.

 

21 июля 1943

 

Герои великой страны

 

На грозном поле боя

Кто с тобою

станет наравне?

Трижды славно

звание Героя

В нашей героической стране!

Слава тем,

кто, в бой кидаясь первым,

Заслужил его

ценой побед!

Ковзан,

Мотуз,

Кочетов

и Герман,

Вам, орлы,

наш боевой привет!

Наш привет

бесстрашным ветеранам,

Умножающим

гвардейский счет,

Мастерам

штурмовки и тарана -

Гордым нашим соколам - почет!

Золотом бессмертья

в бранном дыме

Слава одевает имена

Тех, кого героями своими

Назвала

Великая Страна!

 

26 августа 1943

 

Герой жив

 

Он год назад ушел в полет

И винт его замолк.

Но однокашника все ждет

Его гвардейский полк.

 

Белеет, хоть прошла зима,

Ушанка на стене,

И командир в конце письма

«Ждем!» - написал жене.

 

Его в землянке книга ждет,

И правофланговой

На перекличке вот уж год

Твердит, что жив герой.

 

В родном полку ждет новый «Ил»

Пилота своего,

И в военторге друг купил

Погоны для него.

 

И если друг тот в смертный бой

С фашистами идет,

В бою он слышит над собой

Незримый самолет.

 

И «юнкерса» дырявя бронь,

Круша ему бока,

Он чует пушечный огонь

С того штурмовика.

 

Потом, когда начнут друзья

Считать врага урон,

Он скажет: «юнкерса» сбил я,

А «мессершмитта» - он!»

 

И весть летит во все концы:

Друг не погиб! Он тут!..

Товарищ! Павшие бойцы

В сердцах у нас живут!

 

8 октября 1943

 

Гибель Балабоя

 

В порванной кубанке, небритый, рябой,

Ходит по Берлину Василь Балабой.

У Васьки на сердце серебряный хрестик,

Бо Васька - герой Ледяного Похода.

А только - пошли вы с тым хрестиком вместе к...

То есть, извиняюсь... Дождик... Погода...

Шапка у пуху. Сапоги у глине.

Пожалиться некому, - разговорчик детский!

Мало ль этой Людки у том у Берлине?

И ведь каждая тварь говорит по-немецки!

Отшумел ты, Вася! Труба нам с тобой!

Блин с тебя, любезный Василь Балабой!

Ты ли пановал малярийной Кубанью,

Чуб носил до губ, сапоги до бедра?..

Молодость проел ты и ряшку кабанью,

Ту, что нагулял на харчах у Шкура!..

Всякому понятно, что щука в пруде

Чувствует себя, как рыба в воде!

Перышко возьми да на счетах подбей-ка:

Что ж тебе осталось? Подводит бока...

Трубка-носогрейка да бритва-самобрейка,

То есть - молочко от рябого бычка...

В порванной кубанке, небритый, рябой,

Тощий и в растерзанном виде,

Шляясь по Берлину, Василь Балабой

Зашел к атаману Гниде.

Ходит она, гнида, в малиновых штанах,

Грудь у ей, у гниды, уся в орденах,

Ментик на гниде с выпушкой.

Кушают они с лапушкой.

Вытерла усы от блинов от пшеничных:

«Кто его впустил, такую ворону? -

Масло облизала. - Пройдите, станичник!

Я уже пожертвовал, В церковь. Крону...» -

Злость его взяла, не хватило ли сил

(Он ведь пер на Орел, с-под Царицына драпал),

Голова ль закружилась, а только Василь

Шапку скинул, завыл, опрокинулся на пол:

«За ваши за души, за эти гроши

Клинком оглоушен я, пулей прошит.

Вы гребли в сундуки серебро и меха,

Запаскудили совесть и душу сожгли мою!..

Для чего под Ростовом я клал потроха

За твою за Единую да Неделимую?!»

Взял Балабоя денщик-текинец,

Дал натощак Балабою гостинец,

Сел Балабой между лип на бульваре,

Возле плевательниц на Фридрихштрассе...

Скрипка мяукает где-то в баре,

Молодость вспомнилась... Скучно, Вася!..

Так-то. Людям - хресты и медали,

А нам, медведям, ничего не дали!

Варька, прощай! Я дарил тебе мыло.

Ты, чай, поешь на морском берегу:

«Девять я любила, восемь разлюбила,

Одного позабыть не могу!..»

За что же? За удаль ночного погрома?

За хмель? За каемку погона?..

Ерема, Ерема, сидел бы ты дома,

Точил бы свои веретена!

 

1931

 

 

Глухарь

 

Выдь на зорьке и ступай на север

По болотам, камушкам и мхам.

Распустив хвоста колючий веер,

На сосне красуется глухарь.

 

Тонкий дух весенней благодати,

Свет звезды – как первая слеза...

И глухарь, кудесник бородатый,

Закрывает жёлтые глаза.

 

Из дремотных облаков исторгла

Яркий блеск холодная заря,

И звенит, чумная от восторга,

Зоревая песня глухаря.

 

Счастлив тем, что чувствует и дышит,

Красотой восхода упоён, –

Ничего не видит и не слышит,

Ничего не замечает он!

 

Он поёт листву купав болотных,

Паутинку, белку и зарю,

И в упор подкравшийся охотник

Из берданки бьёт по глухарю...

 

Может, так же в счастья день желанный,

В час, когда я буду петь, горя,

И в меня ударит смерть нежданно,

Как его дробинка – в глухаря.

 

1938

 

Глухота

 

Война бетховенским пером

Чудовищные ноты пишет.

Её октав железный гром

Мертвец в гробу – и тот услышит!

 

Но что за уши мне даны?

Оглохший в громе этих схваток,

Из всей симфонии войны

Я слышу только плач солдаток.

 

2 сентября 1941

 

Гомельская иллюминация

 

Мы врага повсюду ломим,

Наша улица длинна:

От Воронежа на Гомель

Пролегла стрелой она!

 

У людей советских - праздник:

Нынче с улицы Побед,

Что ни ночь, - фашистов дразнит

Боевых салютов свет!

 

Враг, в тупик попавший узкий.

Чешет битые бока

И глядит на праздник русский

Из глухого тупика!

 

27 ноября 1943

 

Горбун и поп

 

В честном храме опосля обедни,

Каждый день твердя одно и то ж,

Распинался толстый проповедник:

До чего, мол, божий мир хорош!

Хорошо, мол, бедным и богатым,

Рыбкам, птичкам в небе голубом!..

Тут и подошел к нему горбатый

Высохший урод с плешивым лбом.

Он сказал ему как можно кротче:

«Полно, батя! Далеко зашел!

Ты, мол, на меня взглянувши, отче,

Молви: всё ли в мире хорошо?

Я де в нем из самых из последних.

Жизнь моя пропала ни за грош!»

«Не ропщи!– ответил проповедник.–

Для горбатого и ты хорош».

 

1937

 

Гравюра

 

Червонцев блеск на дне мешка,

Тюки, готовые к торговле,

И хвост резного петушка

Краснеет на узорной кровле.

Цыган разводит под горном

Огонь, а в тереме над Камой -

Она в окошке слюдяном

У пяльцев за свинцовой рамой.

 

1927

 

Град

 

Придется фрицам сбавить тон!

Какой уж тут апломб?

Нелегок груз двух тысяч тонн

На Рур упавших бомб.

Кряхтя, коричневый балбес

Почесывает зад:

Ни разу на него с небес

Такой не падал «град».

Что, фриц? Иль больно горячо?

Кишка тонка, поди?..

Все это - цветики еще,

Ты ягод подожди!

 

26 мая 1943

 

Грешник

 

Судьбой зачарован цыганской,

Обн_е_сенный чарой мирской,

Иду я Смоленской и Брянской,

Рязанской иду и Тверской.

 

Повешу котомку на посох,

Лаптями дорогу мету,

А травы в серебряных росах

И яблони, знаешь, в цвету.

 

Российский шагающий житель

На холмике, мой дорогой,

Обитель увижу - в обитель

Зайду на денек, на другой.

 

Хожу помаленьку за рожью,

Чиню старикам жернова,

Живу и во славушку божью

Рублю, понимаешь, дрова.

 

То дверь починю, то бочонок,

То хлевик срублю для овцы.

Сухариков, яблок моченых

Дадут на дорогу отцы.

 

Зовут: «Оставался бы, дедка!»

Да где уж. Не выдержу я.

Зима? Прижимает, да редко:

Ведь мы и с зимою друзья.

 

И снова дубняк, да орешник,

Да пчелы в янтарном меду...

Эх, батюшка, грешник я, грешник.

Как думаешь: буду в аду?

 

1927

 

 

Грибоедов

 

Помыкает Паскевич,

Клевещет опальный Ермолов...

Что ж осталось ему?

Честолюбие, холод и злость.

От чиновных старух,

От язвительных светских уколов

Он в кибитке катит,

Опершись подбородком на трость.

 

На груди его орден.

Но, почестями опечален,

В спину ткнув ямщика,

Подбородок он прячет в фуляр.

Полно в прятки играть.

Чацкий он или только Молчалин –

Сей воитель в очках,

Прожектёр,

Литератор,

Фигляр?

 

Прокляв английский клоб,

Нарядился в халат Чаадаев,

В сумасшедший колпак

И в моленной сидит, в бороде.

Дождик выровнял холмики

На островке Голодае,

Спят в земле декабристы,

И их отпевает... Фаддей!

 

От мечты о равенстве,

От фраз о свободе натуры,

Узник Главного штаба,

Российским послом состоя,

Он катит к азиятам.

Взимать с Тегерана куруры,

Туркменчайским трактатом

Вколачивать ум в персиян.

 

Лишь упрятанный в ящик,

Всю горечь земную изведав,

Он вернётся в Тифлис.

И, коня осадивший в грязи,

Некто спросит с коня:

– Что везёте, друзья?

– «Грибоеда.

Грибоеда везём!» –

Пробормочет лениво грузин.

 

Кто же в ящике этом?

Ужели сей желчный скиталец?

Это тело смердит,

И торчит, указуя во тьму,

На нелепой дуэли

Нелепо простреленный палец

Длани, коей писалась

Комедия

«Горе уму».

 

И покуда всклокоченный,

В сальной на вороте ризе,

Поп армянский кадит

Над разбитой его головой,

Большеглазая девочка

Ждёт его в дальнем Тебризе,

Тяжко носит дитя

И не знает,

Что стала вдовой.

 

1936

 

Грипп

 

Меня томит гриппок осенний,

Но в сердце нет былой тоски:

Сплелись в цепочку воскресений

Недуга светлые деньки.

 

Я рад причудливой бутылке

С микстурой, что уже не впрок,

Свинцовой тяжести в затылке,

Тому, что грудь теснит жарок.

 

Ведь смерть нас каждый вечер дразнит,

Ей в эту осень повезло!

Не потому ли, точно в праздник,

Вокруг так чисто и светло?

 

Как бел снежок в далекой чаще!

Как лед синеет у реки!..

Да: впрямь всего бокала слаще

Винца последние глотки!

 

12 декабря 1941

 

Две болезни

 

Да, в плохое дело влезла

Итальянская шпана:

Африканскою болезнью

Вся Италия больна.

Что ж! И есть чего бояться:

Дуче бьют то там, то здесь...

Скоро хватит итальянцев

Европейская болезнь.

 

26 мая 1943

 

Двойник

 

Два месяца в небе, два сердца в груди,

Орёл позади, и звезда впереди.

Я поровну слышу и клёкот орлиный,

И вижу звезду над родимой долиной:

Во мне перемешаны темень и свет,

Мне Недоросль – прадед, и Пушкин – мой дед.

 

Со мной заодно с колченогой кровати

Утрами встаёт молодой обыватель,

Он бродит, раздет, и немыт, и небрит,

Дымит папиросой и плоско острит.

На сад, что напротив, на дачу, что рядом,

Глядит мой двойник издевательским взглядом,

Равно неприязненный всем и всему, –

Он в жизнь в эту входит, как узник в тюрьму.

 

А я человек переходной эпохи...

Хоть в той же постели грызут меня блохи,

Хоть в те же очки я гляжу на зарю

И тех же сортов папиросы курю,

Но славлю жестокость, которая в мире

Клопов выжигает, как в затхлой квартире,

Которая за косы землю берёт,

С которой сегодня и я в свой черёд

Под знаменем гезов, суровых и босых,

Вперёд заношу мой скитальческий посох...

Что ж рядом плетётся, смешок затая,

Двойник мой, проклятая косность моя?

 

Так, пробуя легкими воздух студёный,

Сперва задыхается новорождённый,

Он мерзнет, и свет ему режет глаза,

И тянет его воротиться назад,

В привычную ночь материнской утробы;

Так золото мучат кислотною пробой,

Так все мы в глаза двойника своего

Глядим и решаем вопрос: кто кого?

 

Мы вместе живём, мы неплохо знакомы,

И сильно не ладим с моим двойником мы:

То он меня ломит, то я его мну,

И, чуть отдохнув, продолжаем войну.

К эпохе моей, к человечества маю

Себя я за шиворот приподымаю.

 

Пусть больно от этого мне самому,

Пускай тяжело, – я себя подыму!

И если мой голос бывает печален,

Я знаю: в нём фальшь никогда не жила!..

Огромная совесть стоит за плечами,

Огромная жизнь расправляет крыла!

 

1934

 

Девочка в противогазе

 

Только глянула — и сразу

Напрямик сказала твердо:

«Не хочу противогаза —

У него слоновья морда!»

 

Дочь строптивую со вздохом

Уговаривает мама:

«Быть капризной — очень плохо!

Отчего ты так упряма?

 

Я прощу тебе проказы

И куплю медовый пряник.

Походи в противогазе!

Привыкай к нему заране...»

 

Мама делается строже,

Дочка всхлипывает тихо:

«Не хочу я быть похожей

На противную слониху».

 

Мать упрямице курносой

Подарить сулила краски,

И торчат льняные косы

С двух сторон очкастой маски.

 

Между стекол неподвижных

Набок свис тяжелый хобот...

Объясни–ка ей, что ближних

Люди газом нынче гробят,

 

Что живет она в эпоху,

Где убийству служит разум...

Быть слоном теперь неплохо:

Кто его отравит газом?

 

1 октября 1941

 

День суда

 

За то, что каскою рогатою увенчан

И в шкуру облачен, ты был как гунн жесток,

За пепел наших сел, за горе наших женщин,

От милых сердцу мест ушедших на восток,

 

За горькую тоску напевов похоронных

Над павшими в огне кровопролитных сеч,

За вбитые в глаза немецкие патроны,

За головы детей, разбитые о печь,

 

За наши города, за храмы наших зодчих,

Повергнутые в прах разбойничьей пальбой,

За наш покой, за то, что на могилах отчих

Ругаются скоты, взращенные тобой,

 

За хлеб, что ты украл с широких наших пашен,

За бешенство твоих немецких Салтычих,

За безутешный плач несчастных пленниц наших

На каторге твоей и за бесчестье их,

 

За всех, кто был убит в церквах, в подвалах, в ригах,

Кто бился на кострах, от ужаса крича, -

Исполнится написанное в книгах:

«Поднявший меч погибнет от меча».

 

Как бешеного пса, тебя в железной клетке

На площадь привезут народу напоказ,

И матери глаза закроют малолеткам,

Чтоб не путаться им твоих свирепых глаз.

 

И грохот костылей раздастся на дорогах:

Из недр своих калек извергнут города.

Их тысячи - слепых, безруких и безногих

На площадь приползут в день твоего суда.

 

И, крови не омыв, не отирая пота,

Не слыша ничего, не видя ничего,

Чудовищной толпой, сойдясь у эшафота,

Слепые завопят: «Отдайте нам его!»

 

И призраки детей усядутся в канавах,

И вдовы принесут в пустых глазах тоску...

Куда тебе бежать от пальцев их костлявых,

Что рвутся к твоему сухому кадыку?

 

И встанут мертвецы. Их каждый холм, и пажить,

И рощица отдаст в жестокий этот час.

Их мертвые уста тебе невнятно скажут:

«Ты все еще живешь, злодей, убивший нас?»

 

Тебя отвергнет друг, откажет мать в защите,

Промолвив: «Пусть над ним исполнится закон!

Мне этот зверь - не сын! На суд его тащите!

Я проклинаю ночь, когда родился он!»

 

Тогда впервые ты почуешь смертный ужас

И, слыша, как твоя седеет голова,

Завертишься ужом, уйти от кары тужась,

И станешь лепетать о милости слова.

 

Но проклят всеми ты! И милости не будет!

Враги тебе - земля, и воздух, и вода...

И если правда есть, и если подлость судят,

То скоро для тебя наступит День Суда!

 

1945

 

Дети

 

Страшны еще

Войны гримасы,

Но мартовские дни -

Ясны,

И детвора

Играет в «классы» -

Всегдашнюю

Игру весны.

 

Среди двора

Вокруг воронки

Краснеют груды кирпича,

А ребятишки

Чуть в сторонке

Толпятся,

Весело крича.

 

Во взгляде женщины

Несмелом

Видна печаль,

А детвора

Весь день рисует

Клетки мелом

Среди широкого двора.

 

Железо,

Свернутое в свиток,

Напоминает

О враге,

А мальчуган

На стеклах битых

Танцует

На одной ноге...

 

Что ж,

Если нас

Враги принудят,

Мы вроем надолбы

В асфальт,

Но дни пройдут -

И так же будет

Звенеть

Беспечный

Детский альт!

 

Он - вечен!

В смерть душа не верит:

Жизнь не убьют,

Не разбомбят!..

У них эмблема -

Крест и череп.

Мы -

За бессмертный

Смех

Ребят.

 

1942

 

 

Детство

 

Верно, леший ночью лазил в ригу,

Перепутал вожжи, спрятал грабли.

Тихий летний дождик. И на книгу

Падают большие капли.

 

Няня знает: не покрестишь двери.

Он и приползет, как вакса, черен.

Пахнет сеном. В книге любит Мери

Странный офицер Печорин.

 

В поле ветер трогает пшеницу.

Где-то свищет суслик тонко-тонко.

Нежно гладят белую страницу

Пальцы сероглазого ребенка.

Дождь прошел. Ушла жара дневная.

Сладко пахнет табаком из сада...

«Это сказки, милый?» «Да, родная,

Но теперь душа и сказкам рада».

 

1928

 

Джентльмены

 

Западные экспрессы

Летят по нашим дорогам.

Смычки баюкают душу,

Высвистывая любовь.

Знатные иностранцы

С челюстями бульдогов

Держат черные трубки

Меж платиновых зубов.

 

Днем мы торгуем с ними –

Лесом и керосином,

Видим их в наших трестах

В сутолоке деловой.

Вечером они бродят

По золотым Торгсинам,

Ночью им простирает

Светлую тень «Савой».

 

Их горла укрыты в пледы

От нашей дурной погоды,

Желта шагрень чемоданов

В трупных печатях виз.

Скромны и любопытны –

Кто из них счетоводы

Солидной торговой фирмы

«Интеллидженс сервис»?

 

И ласковым счетоводам,

Прошедшим море и сушу,

Случается по дешевке

За шубу или сервиз

Купить иногда в рассрочку

Широкую «русскую душу»

Для старой солидной фирмы

«Интеллидженс сервис».

 

Он щупает нас рентгеном,

Наметанный глаз шпиона,

Считает наши прорехи,

Шарит в белье... И вот

Работу снарядных цехов

И стрельбища полигона

Короткий английский палец

Разнес на костяшках счет.

 

Блудливая обезьяна,

Стащившая горсть орехов!

Хитрец, под великий камень

Подкладывающий огонь...

Союз – это семь огромных,

Семь орудийных цехов,

Республика – беспредельный

Рокочущий полигон!

 

Искусны у них отмычки,

Рука работает чисто,

А все же шестую мира

Украсть они не вольны.

Поглядывающий в темень,

Бессонный дозор чекистов,

Глухо перекликаясь,

Ходит вокруг стены.

 

И мы говорим: «Джентльмены!

Кто будет у вас защитник?

И вот вам Киплинг для чтенья,

Вполне подходящий слог.

Друзья ваши рядом с вами,

Не вздумайте шуб стащить с них.

Прощайте! Да будет добр к вам

Ваш либеральный бог».

 

Шакалы газетных джунглей

Их сравнивают с распятым,

Но с низкой судебной черной

Скамьи, для них роковой,

Встает перед углекопом,

Литейщиком и солдатом

Лишь желтая старость мира,

Трясущая головой.

 

1933

 

Днепр

 

Лишь зардело наше знамя

Над пучиною Днепра,

Ветер мести над полками

Зашумел: - Давно пора!

 

Серебро казачьей шашки

Вновь я вижу в добрый час.

У врага в неволе тяжкой

Я, старик, заждался вас!..

 

Было время, - полный блеска,

Синевы и звездной мглы,

Мимо древних стен Смоленска

Я катил свои валы.

 

Но явился злобный немец

И ступил ногой врага

Черный немец-иноземец

На крутые берега.

 

И у старого причала,

Где камыш встает со дна,

Трупы девичьи качала

Омраченная волна.

 

Но, дрожа стальною дрожью,

Помнил я: мой синий вал

Славный берег Запорожья

Встарь когда-то омывал!

 

Скошен пулей партизанской,

На моем песчаном дне

Враг лежит в тяжелой каске

С автоматом на ремне!..

 

А вчера - старуха Волга -

Русских рек седая мать -

Мне шепнула, что недолго

Вас, друзья, осталось ждать.

 

И пришли вы с прежней славой

На родные берега,

Чтобы Киев златоглавый

Взять обратно у врага.

 

Пусть мне лодки ваши вверят!

Я их бережно снесу

На далекий правый берег,

На песчаную косу.

 

И, струясь зеленым бором,

Передам сестре - Двине,

Чтоб была готова скоро

Встретить вас, подобно мне!

 

17 октября 1943

 

Днепропетровск

 

На двор выходит

Школьница в матроске,

Гудят над садом

Первые шмели.

Проходит май...

У нас в Днепропетровске

Уже, должно быть,

Вишни зацвели.

 

Да, зацвели.

Но не как прошлым летом,

Не белизной,

Ласкающею глаз:

Его сады

Кроваво-красным цветом

Нерадостно

Цветут на этот раз!

 

И негде

Соловьям перекликаться:

У исполкома

Парк

Сожжён дотла,

И на ветвях,

Раскидистых акаций

Повешенных

Качаются тела.

 

Как страшно знать,

Что на родных бульварах,

Где заблудилась

Молодость моя,

Пугают женщин,

От печали старых,

Остроты

Пьяного офицерья...

 

Друзья мои!

Я не могу забыть их.

Я не прощу

Их гибель палачам:

Мне десять тысяч

Земляков убитых

Спать не дают

И снятся по ночам!

 

Я думаю:

Где их враги убили?

В Шевченковском,

На берегу Днепра?

У стен еврейского кладбища

Или

Вблизи казарм,

Где сам я жил вчера?

 

Днепропетровск!

Ужель в твоих кварталах,

Коль не сейчас,

Так в будущем году,

Из множества

Друзей моих бывалых

Я никого,

Вернувшись,

Не найду?

 

Не может быть!

Всему есть в жизни мера!

Недаром же

С пожарной каланчи

На головы

Немецких офицеров

По вечерам

Слетают кирпичи.

 

Мои друзья, –

Как их враги ни мучай, –

Ведут борьбу,

И твердо знаю я:

Те,

Кто не носит

Свастики колючей,

В Днепропетровске

Все

Мои друзья!

 

1942

 

Днепропетровску

 

Здравствуй, город чугуна и стали,

Выдержавший бой с лихим врагом!

Варвары тебя не растоптали

Кованым немецким сапогом.

 

Молчаливый, опустевший, тёмный,

Ты, как воин, а не как слуга,

Погасив пылающие домны,

Встретил ненавистного врага!

 

Жаждавший днепропетровской стали,

Немец получил её в ночи

Только пулями, что залетали

В дом, где пировали палачи!

 

Вдоль твоих проспектов и бульваров

Враг поставил виселицы в ряд.

Но сердца суровых сталеваров

Крепче стали, что они варят!

 

И в октябрьский день, уже нежаркий,

В своего освобожденья час,

Шумом лип Шевченковского парка

Воскрешённый город встретил нас!

 

Радость стариков и смех подростков,

Всё, чем ты, победа, дорога, –

Нам залог, что сталь Днепропетровска

Скоро полетит в лицо врага!

 

1943

 

Добро

 

Потерт сыромятный его тулуп,

Ушастая шапка его, как склеп,

Он вытер слюну с шепелявых губ

И шепотом попросил на хлеб.

 

С пути сучковатой клюкой нужда

Не сразу спихнула его, поди:

Широкая медная борода

Иконой лежит на его груди!

 

Уже, замедляя шаги на миг,

В пальто я нащупывал серебро:

Недаром премудрость церковных книг

Учила меня сотворять добро.

 

Но вдруг я подумал: к чему он тут,

И бабы ему медяки дают

В рабочей стране, где станок и плуг,

Томясь, ожидают умелых рук?

 

Тогда я почуял, что это – враг,

Навел на него в упор очки,

Поймал его взгляд и увидел, как

Хитро шевельнулись его зрачки.

 

Мутна голубень беспокойных глаз

И, тягостный, лицемерен вздох!

Купчина, державший мучной лабаз?

Кулак, подпаливший колхозный стог?

 

Бродя по Москве, он от злобы слеп,

Ленивый и яростный паразит,

Он клянчит пятак у меня на хлеб,

А хлебным вином от него разит!

 

Такому не жалко ни мук, ни слез,

Он спящего ахает колуном,

Живого закапывает в навоз

И рот набивает ему зерном.

 

Хитрец изворотливый и скупой,

Он купит за рубль, а продаст за пять.

Он смазчиком проползет в депо,

И буксы вагонов начнут пылать.

 

И если, по грошику наскоблив,

Он выживет, этот рыжий лис, –

Рокочущий поезд моей земли

Придет с опозданьем в социализм.

 

Я холодно опустил в карман

Зажатую горсточку серебра

И в льющийся меж фонарей туман

Направился, не сотворив добра.

 

1933

 

Должник

 

Подгулявший шутник, белозубый, как турок,

Захмелел, прислонился к столбу и поник.

Я окурок мой кинул. Он поднял окурок,

Раскурил и сказал, благодарный должник:

 

«Приходи в крематорий, спроси Иванова,

Ты добряк, я сожгу тебя даром, браток».

Я запомнил слова обещанья хмельного

И бегущий вдоль потного лба завиток.

 

Почтальоны приходят, но писем с Урала

Мне в Таганку не носят в суме на боку.

Если ты умерла или ждать перестала,

Разлюбила меня, – я пойду к должнику.

 

Я приду в крематорий, спущусь в кочегарку,

Где он дырья чинит на коленях штанов,

Подведу его к топке, пылающей жарко,

И шепну ему грустно: «Сожги, Иванов!»

 

1934

 

 

Дом

 

Дом разнесло. Вода струями хлещет

Наружу из водопроводных труб.

На мостовую вывалены вещи,

Разбитый дом похож на вскрытый труп.

 

Чердак сгорел. Как занавес в театре,

Вбок отошла передняя стена.

По этажам разрезанная на три,

Вся жизнь в квартирах с улицы видна.

 

Их в доме много. Вот в одной из нижних

Рояль в углу отлично виден мне.

Обрывки нот свисают с полок книжных,

Белеет маска Листа на стене.

 

Площадкой ниже — вид другого рода:

Обои размалеваны пестро,

Свалился наземь самовар с комода...

Там — сердце дома, тут — его нутро.

 

А на вещах — старуха с мертвым взглядом

И юноша, старухи не свежей.

Они едва ли не впервые рядом

Сидят, жильцы различных этажей!

 

Теперь вся жизнь их, шедшая украдкой,

Открыта людям. Виден каждый грех...

Как ни суди, а бомба — демократка:

Одной бедой она равняет всех!

 

18 августа 1941

 

Донбасс - наш!

 

Раскат московского салюта

И гордый Родины приказ

Гласят, что из неволи лютой

Советский вызволен Донбасс!

 

Мы бьем фашистов в битвах жарких

Во всех краях, на всех путях.

Над Всесоюзной Кочегаркой

Победно реет красный стяг!

 

Вновь из Донбасса в домны, в горны

Польются уголь и руда,

Чтоб нам с ордой фашистской черной

Покончить раз и навсегда!

 

9 сентября 1943

 

Дорош Молибога

 

Своротя в лесок немного

С тракта в Город Хмельник,

Упирается дорога

В запущенный пчельник.

У плетня прохожих сторож

Окликает строго.

Нелюдим безногий Дорош,

Старый Молибога.

В курене его лежанку

Подпирают колья.

На стене висит берданка,

Заряжена солью.

Зелены его медали

И мундир заштопан,

Очи старые видали

Бранный Севастополь.

Только лучше не касаться

Им виданных видов,

 

Ушел писаным красавцем,

Пришел инвалидом.

Скрипит его деревяшка,

Свистят ему дети.

Ой, как важко, ой, как тяжко

Прожить век на свете!

Сорок лет он ставит ульи,

Вшей в рубахе ищет.

А носатая зозуля

На яворе свищет.

Жена его лежит мертвой,

Сыны бородаты, -

Свищет семьдесят четвертый,

Девяносто пятый.

Лишь от дочери Глафиры

С ним остался внучек.

Дорош хлопчика цифири,

Писанию учит.

Раз в году уходит старый

На село - в сочельник.

Покушает кутьи, взвара -

И опять на пчельник.

Да еще на пасху к храму

В деревню, где вырос,

Прибредет и станет прямо

С певчими на клирос,

Слепцу кинет медяк в чашку,

Что самому дали.

Скрипит его деревяшка,

На груди - медали.

 

Что с людьми стряслось в столице:

Не поймет он дел их.

Только стал народ делиться

На красных и белых.

Да от тех словес ученых,

От мирской гордыни,

Станут ли медвяней пчелы,

Сахарнее дыни?

Никакого от них прока.

Ни сыро, ни сухо...

Сие - речено в пророках -

Томление духа.

Жарок был дождем умытый

Тот солнечный ранок.

Пахло медом духовитым

От черемух пьяных.

У Дороша ж, хоть и жарко,

Ломит поясницу,

Прикорнул он на лежанку,

Быль сивому снится.

Сон голову к доскам клонит,

Как дыню-качанку...

 

Несут вороные кони

На пчельник тачанку.

В ней сидят, хмельны без меры,

Шумны без причины,

Удалые офицеры,

Пышные мужчины.

У седых смушковых шапок

Бархатные тульи.

Сапогами они набок

Покидали ульи,

Стали, лаючись погано,

Лакомиться медом,

Стали сдуру из наганов

Стрелять по колодам,

По белочке-баловнице,

Взлетевшей на тополь.

Дорошу ж с пальбы той снится

Бранный Севастополь.

Закоперщик и заводчик

Всех делов греховных, -

Выдается среди прочих

Усатый полковник.

Зубы у него - как сахар,

Усы - как у турка,

Волохатая папаха,

Косматая бурка.

 

И бежит - случись тот случай -

На тот самый часик

С речки Молибогин внучек,

Маленький Ивасик.

Он бегом бежит оттуда,

Напуган стрельбою,

Тащит синюю посуду

С зеленой водою:

Увидал его и топчет

Ногами начальник.

Кричит ему: - Поставь, хлопчик,

На голову чайник!

Не могу промазать мимо,

Попаду, не целя.

Разыграем пантомиму

Из «Вильгельма Телля»! -

Он платочком ствол граненый

Обтирает белым,

Подымает вороненый

Черный парабеллум.

Покачнулся цвет черемух,

Звезды глав церковных.

Друзья кричат: - Промах! Промах!

Господин полковник! -

Видно, в очи хмель ударил

И замутил мушку,

Погиб парень, пропал парень,

А ни за понюшку!

 

Выковылял на пасеку

Старый Молибога.

- Проснись, проснись, Ивасику,

Усмехнись немного! -

Брось, чудак! Пустяк затеял!

Пуля бьется хлестко.

Ручки внуковы желтее

Церковного воска.

Скрипит его деревяшка,

На труп солнце светит...

Ой, как важко, ой, как тяжко

Жить на белом свете!

 

С того памятного ранку

Дорош стал сутулей.

Он забил свою берданку

Не солью, а пулей.

А до города дорога -

Три версты, не дале,

Надел мундир Молибога,

Нацепил медали...

За то дело за правое

И совесть не взыщет!

В пути ему на яворе

Зозуленька свищет.

Насвистала сто четыре,

Что-то больно много...

На полковницкой квартире

Стоит Молибога.

Свербит стертая водянка,

И ноги устали.

На плече его берданка,

На груди медали.

Денщик угри обзирает

В зеркальце стеклянном,

Русый волос натирает

Маслом конопляным.

Сапоги - игрушки с виду,

Чай, ходить легко в них...

- Спытай, друже: к инвалиду

Не выйдет полковник?

Лебедем из кухни статный

Денщик выплывает.

Ворочается обратно,

Молвит: - Почивают. -

В мундир въелся, как обида,

Колючий терновник...

- Так не выйдет к инвалиду,

Говоришь, полковник?

 

И опять из кухни статный

Денщик выплывает.

Ворочается обратно,

Молвит: - Выпивают.

 

Подали во двор карету,

И вышел из спальни

Малость выпивший до свету

Румяный начальник.

Зубы у него - как сахар,

Усы - как у турка,

Волохатая папаха,

Косматая бурка.

Стоит в кухне Молибога

На той деревяшке,

Блестят на груди убого

Круглые медяшки.

Так и виден Севастополь

В воинской осанке.

Весь мундир его заштопан,

На плече берданка.

 

- Что тут ходят за герои

Крымской обороны?

Ну, в чем дело? Что такое?

Говори, ворона! -

Дорош заложил патроны,

Отвечает строго:

- Я не знаю, кто ворона,

А я - Молибога.

Я судьбу твою открою,

Как сонник-толковник,

С севастопольским героем

Говоришь, полковник!

Я с дитятей не проказил,

По садкам не лажу,

А коли уж ты промазал,

Так я не промажу! -

Побежал на полуслове

Полковник к карете.

Грянь, берданка! Нехай злое

Не живет на свете!

Валится полковник в дверцы

Срубленной ольхою,

Он хватается за сердце

Белою рукою,

Никнет головой кудрявой

И смертельно дышит...

За то дело за правое

Совесть не взыщет!..

 

Наставили в Молибогу

Кадеты наганы,

Повесили Молибогу

До горы ногами.

Торчит его деревяшка,

Борода, как знамя...

Ой, как важко, ой, как тяжко

Страдать за панами!

 

Большевики Молибогу

Отнесли на пчельник,

Бежит мимо путь-дорога

В березняк и ельник.

Он закопан между ульев,

Дынных корневищей,

Где носатая зозуля

На яворе свищет.

 

1934

 

Дума (Батька сыну говорит...)

 

Батька сыну говорит: «Не мешкай!

Навостри, поди, кривую шашку!..»

Сын на батьку поглядел с усмешкой,

Выпил и на стол поставил чашку.

 

«Обойдется!— отвечал он хрипло.—

Стар ты, батька, так и празднуй труса,

Ну, а я еще горелки выпью,

Сала съем и рушником утруся».

 

Всю субботу на страстной неделе

До рассвета хлопцы пировали,

Пиво пили, саламату ели,

Утирали губы рукавами.

 

Утром псы завыли без причины,

Крик «Алла!» повис над берегами.

Выползали на берег турчины,

В их зубах — кривые ятаганы.

 

Не видать конца турецкой силе:

Черной тучей лезут янычары!

Женщины в селе заголосили,

Маленькие дети закричали.

 

А у тех османов суд короткий:

Женскою не тронулись слезою,

Заковали пахарей в колодки

И ведут невольников к Азову.

 

Да и сам казак недолго пожил,

Что отцу ответил гордым словом:

Снял паша с хмельного хлопца кожу

И набил ее сухой половой.

 

Посадил его, беднягу, на кол,—

Не поспел казак опохмелиться!..

Шапку снял и горестно заплакал

Над покойным батька смуглолицый:

 

«Не пришлось мне малых внуков нянчить

Под твоею крышей, сыну милый!

Я стою, седой, как одуванчик,

Над твоею раннею могилой.

 

Знать, глаза тебе песком задуло,

Что без пользы сгинул ты, задаром.

Я возьму казацкую бандуру

И пойду с бандурой по базарам,

 

Подниму свои слепые очи

И скажу такое слово храбрым:

Кто в цепях в Стамбул идти не хочет —

Не снимай руки с казацкой сабли!..»

 

1939

 

Дума о России

 

Широка раскинулась Россия,

Много бед Россия выносила:

На нее с востока налетали

Огненной метелицей татары,

С запада, затмив щитами солнце,

Шли стеною на нее ливонцы.

«Вот ужо, - они ее пугали, -

Мы в песок сотрем тебя ногами!

Погоди, мол, вырастет крапива,

Где нога немецкая ступила...»

 

Бил дозорный в било на Пожаре,

К борзым коням ратники бежали,

Выводил под русским небом синим

Ополченье тороватый Минин,

От неволи польской и татарской

Вызволяли Русь Донской с Пожарским,

Смуглая рука царя Ивана

Крестоносцев по щекам бивала.

И чертили по степным яругам

Коршуны над ними круг за кругом,

Их клевало на дорогах тряских

Воронье в монашьих черных рясках,

И вздымал над битой вражьей кликой

Золотой кулак Иван Великий...

 

Сеял рожь мужик в портах посконных,

И Андрей Рублев писал иконы,

Русичи с глазами голубыми

На зверье с рогатиной ходили,

Федька Конь, смиряя буйный норов,

Строил чудотворный Белый город,

Плошка тлела в слюдяном оконце,

Девки шли холсты белить на солнце,

Пели гусли вещего Баяна

Славу прошлых битв, и Русь стояла,

И Москва на пепле вырастала,

Точно голубятня золотая...

 

Нынче вновь кривые зубы точит

Враг на русский край. Он снова хочет

Выложить костьми нас в ратном поле,

Волю отобрать у нас и долю,

Чтобы мы не пели наших песен,

Не владели ни землей, ни лесом,

Чтоб влекла орда тевтонов пьяных

Наших жен в шатры, как полонянок,

Чтобы наши малые ребята

От поклонов сделались горбаты,

Чтоб лишь странники брели босые

По местам, где встарь была Россия...

 

Не бывать такому сраму, братцы!

Грудью станем! Будем насмерть драться!

Изведем врага! Штыком заколем!

Пулею прошьем! Забьем дрекольем!

В землю втопчем! Загрызем зубами,

А не будем у него рабами!

Ястреб нам крылом врага укажет,

Шелестом трава о нем расскажет,

Даль заманит, выдаст конский топот,

Русская река его утопит...

Не испить врагу шеломом Дона!

Русские не склонятся знамена!

Будем биться так, чтоб видно было:

В мире нет сильнее русской силы!

Чтоб остались от орды поганой

Только безыменные курганы,

Чтоб вовек стояла величаво

Мать Россия, наша жизнь и слава!

 

1942

 

Ермак

 

Пирует с дружиной отважный Ермак

В юрте у слепого Кучума.

Средь пира на руку склонился казак,

Грызет его черная дума.

И, пенным вином наполняя стакан,

Подручным своим говорит атаман:

 

«Не мерена вдоль и не пройдена вширь,

Покрыта тайгой непроезжей,

У нас под ногой распростерлась Сибирь

Косматою шкурой медвежьей.

Пушнина в сибирских лесах хороша,

И красная рыба в струях Иртыша!

 

Мы можем землей этой тучной владеть,

Ее разделивши по-братски.

Мне в пору Кучумовы бармы надеть

И сделаться князем остяцким...

Бери их кто хочет, да только не я:

Иная печаль меня гложет, друзья!

 

С охотой отдал бы я что ни спроси,

Будь то самопал иль уздечка,

Чтоб только взглянуть, как у нас на Руси

Горит перед образом свечка,

Как бабы кудель выбивают и вьют,

А красные девушки песни поют!

 

Но всем нам дорога на Русь заперта

Былым воровством бестолковым.

Одни лишь для татя туда ворота -

И те под замочком пеньковым.

Нет спору, суров государев указ!

Дьяки на Руси не помилуют нас...

 

Богатства, добытые бранным трудом

С заморских земель и окраин,

Тогда лишь приносят корысть, если в дом

Их сносит разумный хозяин.

И я б этот край, коль дозволите вы,

Отдал под высокую руку Москвы.

 

Послать бы гонца - государю челом

Ударить Кучумовым царством

Чтоб царь, позабыв о разбое былом,

Казакам сказал: «Благодарствуй!»

Тогда б нам открылась дорога на Русь...

Я только вот ехать туда не берусь:

 

Глядел без опаски я смерти в лицо,

А в царские очи - не гляну!..»

Ермак замолчал, а бесстрашный Кольцо

Сказал своему атаману:

«Дай я туда съезжу. Была не была!

Не срубят головушку - будет цела!

 

Хоть крут государь, да умел воровать,

Умей не сробеть и в ответе!

Конца не минуешь, а двум не бывать,

Не жить и две жизни на свете!

А коль помирать, то, кого ни спроси,

Куда веселей помирать на Руси!..»

 

Над хмурой Москвою не льется трезвон

Со ста сорока колоколен:

Ливонской войной государь удручен

И тяжкою немочью болен.

Главу опустив, он без ласковых слов

В Кремле принимает нежданных послов.

 

Стоят в Грановитой палате стрельцы,

Бояре сидят на помосте,

И царь вопрошает: «Вы кто, молодцы?

Купцы аль заморские гости?

Почто вы, ребята, ни свет ни заря

Явились тревожить надежу-царя?..»

 

И, глядя без страха Ивану в лицо,

С открытой душой, по-простецки:

«Царь! Мы русаки! - отвечает Кольцо, -

И промысел наш - не купецкий.

Молю: хоть опала на нас велика,

Не гневайся, царь! Мы - послы Ермака.

 

Мы, выйдя на Дон из Московской земли,

Губили безвинные души.

Но ты, государь, нас вязать не вели,

А слово казачье послушай.

Дай сердце излить, коль свидаться пришлось,

Казнить нас и после успеешь небось!

 

Чего натворила лихая рука,

Маша кистенем на просторе,

То знает широкая Волга-река,

Хвалынское бурное море.

Недаром горюют о нас до сих пор

В Разбойном приказе петля да топор!

 

Но знай: мы в Кучумову землю пошли

Загладить бывалые вины.

В Сибири, от белого света вдали,

Мы бились с отвагою львиной.

Там солнце глядит, как сквозь рыбий пуз

Но мы, государь, одолели Сибирь!

 

Нечасты в той дальней стране города,

Но стылые недра богаты.

Пластами в горах залегает руда,

По руслам рассыпано злато.

Весь край этот, взятый в жестокой борьбе,

Мы в кованом шлеме подносим тебе!

 

Немало высоких казацких могил

Стоит вдоль дороженьки нашей,

Но мы тебе бурную речку Тагил

Подносим, как полную чашу.

Прими эту русскую нашу хлеб-соль,

А там хоть на дыбу послать нас изволь!»

 

Иван поднялся и, лицом просветлев,

Что тучею было затмилось,

Промолвил: «Казаки! Отныне свой гнев

Сменяю на царскую милость.

Глаз вон, коли старое вам помяну!

Вы ратным трудом искупили вину.

 

Поедешь обратно, лихой есаул, -

Свезешь атаману подарок...-

И царь исподлобья глазами блеснул,

Свой взгляд задержав на боярах: -

Так вот как, бояре, бывает подчас!

Казацкая доблесть - наука для вас.

 

Казаки от царского гнева, как вы,

У хана защиты не просят,

Казаки в Литву не бегут из Москвы

И сор из избы не выносят.

Скажу не таясь, что пошло бы вам впрок,

Когда б вы запомнили этот урок!

 

А нынче быть пиру! Хилков, - порадей,

Чтоб сварены были пельмени.

Во славу простых, немудрящих людей

Сегодня мы чару запеним!

Мы выпьем за тех, кто от трона вдали

Печется о славе Российской земли!»

 

В кремлевской палате накрыты столы

И братины подняты до рту.

Всю долгую ночь Ермаковы послы

Пируют с Иваном Четвертым.

Хмельная беседа идет вкруг стола,

И стонут московские колокола.

 

19 марта 1944

 

Если

 

От бежавших рыцари наживы

Грузовик везут с инвентарем:

«Пригодится, если будем живы,

Обменяем, если не помрем!»

 

Но не жаль вещей осиротелых

Тем, кто ищет в странствиях приют:

«Лучше справим, если будем целы,

Разживемся, если не убьют!»

 

Это слово бродит в наших мыслях,

Раздается, как припев звуча...

Надо всеми шеями нависло

Лезвие Дамоклова меча!

 

18 октября 1941

 

 

Еще одна оплеуха

 

Битый фриц охрип от брани:

Дружбы наций торжество,

Наша встреча в Тегеране -

Оплеуха для него!

 

Разузнав о встрече этой

И о чем велась там речь,

Гитлер жалобным фальцетом

Заскулил: «Не надо встреч!..»

 

7 декабря 1943

 

Железнодорожные новинки

 

Враги сошлись

Среди руин,

От страха

Оба полуживы.

- Что слышно, Фриц? -

Спросил один.

Другой ответил:

- Слышно взрывы!..

 

Им станции

Менять пришлось

По партизанскому

Почину:

Составы ходят

Под Откос

И отправляются -

На Мины.

 

Но в технике,

Придя сюда,

Враги кой-что

Приобретают:

Шли по земле

Их поезда,

А тут -

По воздуху летают!

 

11 декабря 1943

 

Жилье

 

Ты заскучал по дому? Что с тобою?

Еще вчера, гуляка из гуляк,

Ты проклинал дырявые обои

И эти стены с музыкой в щелях!

 

Здесь слышно всё, что делают соседи:

Вот — грош упал, а вот скрипит диван.

Здесь даже в самой искренней беседе

Словца не скажешь — разве если пьян!

 

Давно ль ты врал, что угол этот нищий

Осточертел тебе до тошноты?

Давно ль на это мрачное жилище

Ты громы звал?.. А что, брат, скажешь ты,

 

Когда, смешавшись с беженскою голью,

Забыв и чин и звание свое,

Ты вдруг с холодной бесприютной болью

Припомнишь это бедное жилье?

 

23 сентября 1941

 

За Анку!

 

Войдя в землянку, лейтенант взглянул на столик свой.

Глядит, письмо ему пришло по почте полевой.

Оно со штампом городка, где сгорбленная мать

И белокурая сестра его остались ждать.

«Сынок! - писала мать ему. - Враг побывал у нас,

И мне пришлось одной встречать освобожденья час:

Веселой Анки нет в живых! Вломившись к нам в жилье,

Солдат фашистский осквернил и заколол ее!..

Я одинока и больна, а ты - в боях, в пути.

Шлю карточку ее тебе: гляди, сынок, и мсти!»

Пилот над карточкой сестры склонялся до утра.

Смеясь, глядела на него кудрявая сестра.

Была невинна белизна девической руки

И в толстой золотой косе темнели васильки...

Про все на свете лейтенант забыл в своей тоске:

Мужская трудная слеза скатилась по щеке.

Воспоминанья детских лет! Виденья светлый мир!..

Он не заметил, как вошел в землянку командир.

А командир его письмо прочел из-за плеча,

Прочел и понял, как тоска пилота горяча,

Как жажда мести велика, как гнев священный прав!..

Он фото взял и вышел в дверь, ни слова не сказав.

В тот день у взлетной полосы был вывешен плакат,

И нежное лицо сестры на нем увидел брат.

«За Анку! - говорил плакат, - за смерть ее, за честь,

Месть кровожадному врагу! Безжалостная месть!»

Шум подготовки боевой опять шумел вокруг.

И штурман летчику сказал:

- За Анку, старый друг! -

- За Анку! - молвил моторист, готовя бомбовоз.

И маленький стрелок-радист

- За Анку! - произнес.

И лейтенант в машину сел, надвинув шлемофон,

Взял ручку и, давая газ,

- За Анку! - молвил он.

На старт рулили корабли и в бой за строем строй

Шли, в воздух подняты его замученной сестрой...

Досталось немцам в этот день! - узнали мы потом:

Их десять клали под одним березовым крестом.

И летчик матери писал: «Пусть Анка спит! Она

Подразделением моим сполна отомщена!»

 

11 ноября 1943

 

Завет

 

В час испытаний

Поклонись отчизне

По-русски,

В ноги,

И скажи ей:

«Мать!

Ты жизнь моя!

Ты мне дороже жизни!

С тобою - жить,

С тобою - умирать!»

 

Будь верен ей.

И, как бы ни был длинен

И тяжек день военной маеты, -

Коль пахарь ты,

Отдай ей всё, как Минин,

Будь ей Суворовым,

Коль воин ты.

 

Люби ее.

Клянись, как наши деды,

Горой стоять

За жизнь ее и честь,

Чтобы сказать

В желанный час победы:

«И моего

Тут капля меда есть!»

 

1942

 

Завтра

 

Когда над стропилами щели

Умолкнут зенитные пушки,

Мы втащим узлы и постели

В убогие наши избушки.

 

Мы вычистим скарб этот жалкий

И щель нашу плугом запашем,

Посадим ночные фиалки

На бомбоубежище нашем.

 

И, все забывая на свете,

С улыбкой посмотрим с террасы,

Как наши беспечные дети

Играют осколками в классы.

 

15 августа 1941

 

Задача

 

Мальчик жаловался, горько плача...

 

Мальчик жаловался, горько плача:

«В пять вопросов трудная задача!

Мама, я решить ее не в силах,

У меня и пальцы все в чернилах,

И в тетради места больше нету,

И число не сходится с ответом!»

«Не печалься!— мама отвечала.—

Отдохни и всё начни сначала!»

Жизнь поступит с мальчиком иначе:

В тысячу вопросов даст задачу.

Пусть хоть кровью сердце обольется —

Всё равно решать ее придется.

Если скажет он, что силы нету,—

То ведь жизнь потребует ответа!

Времени она оставит мало,

Чтоб решать задачу ту сначала,—

И покуда мальчик в гроб не ляжет,

«Отдохни!» — никто ему не скажет.

 

1 марта 1945

 

 

Затихший город

 

Отгудели медью мятежи,

Отгремели переулки гулкие.

В голенища уползли ножи,

Тишина ползет по переулкам.

 

Отгудели медью мятежи,

Неурочные гудки устали.

Старый город тяжело лежит,

Крепко опоясанный мостами.

 

Вы, в упор расстрелянные дни,

Ропот тех, с кем подружился порох...

В облик прошлого мой взор проник

Сквозь сегодняшний спокойный город.

 

Не привык я в улицах встречать

Шорох толп, по-праздничному белых,

И глядеть, как раны кирпича

Обрастают известковым телом.

 

Странно мне, что свесилась к воде

Твердь от пуль излеченного дома.

Странно мне, что камни площадей

С пулеметным ливнем не знакомы.

 

Говорят: сегодня - не вчера.

Говорят: вчерашнее угрюмо.

Знаешь что: я буду до утра

О тебе сегодня ночью думать.

 

Отчего зажглися фонари

У дверей рабочего жилища?

И стоят у голубых витрин

Слишком много восьмилетних нищих?..

 

Город мой, затихший великан,

Ты расцвел мильонами загадок.

Мне сказали: «Чтоб сломать века,

Так, наверно, и сегодня надо».

 

Может быть, сегодня нужен фарс,

Чтобы завтра радость улыбалась?..

Знаешь что: седобородый Маркс

Мне поможет толстым «Капиталом».

 

1924

 

Звезда взошла, как кровь. Не в пору лаял пес...

 

Звезда взошла, как кровь. Не в пору лаял пес.

На горе рос ковыль, и, верно, не к добру

Несытый сивый волк трубил в своем бору.

Звезда взошла, как кровь. Ковыль на г_о_ре рос.

Горячий вихрь кружит на Ярославне шаль.

Сталь звякает о сталь. На городской стене

Протяжен женский вопль. Седая степь в огне.

Над степью бродит звон. Над степью плачет сталь,

Шесть лет стоит зима. Косматый печенег

Льет кровь на рыхлый снег и требует ключей.

Слеза, моча и кровь слились в один ручей,

Хмельная княжья рать легла на рыжий снег.

На драку черных птиц над черепом коня

Глядит седой вещун от голода раздут:

«Простонут девять зим и звери не найдут

Здесь черепа коня и пепла от огня.

Не вымоюсь водой и тканью не утрусь,

А вымрет племя Русь, и изойдет на нет.

Лишь книжная молва научит темный свет,

Что на земле Днепра стояло племя «Русь».

 

1928

 

Зимнее

 

Экой снег какой глубокий!

Лошадь дышит горячо.

Светит месяц одинокий

Через левое плечо.

 

Пруд окован крепкой бронью,

И уходят от воды

Вправо – крестики вороньи,

Влево – заячьи следы.

 

Гнется кустик на опушке,

Блещут звезды, мерзнет лес,

Тут снимал перчатки Пушкин

И крутил усы Дантес.

 

Раздается на полянке

Волчьих свадеб дальний вой.

Мы летим в ковровых санках

По дороге столбовой.

 

Ускакали с черноокой

И – одни... Чего ж еще?

Светит месяц одинокий

Через левое плечо.

 

Неужели на гулянку

С колокольцем под дугой

Понесется в тех же санках

Завтра кто–нибудь другой?

 

И усы ладонью тронет,

И увидит у воды

Те же крестики вороньи,

Те же заячьи следы?

 

На березах грачьи гнезда

Да сорочьи терема?..

Те же волки, те же звезды,

Та же русская зима!

 

На погост он мельком глянет,

Где ограды да кресты.

Мельком глянет, нас помянет:

Жили–были я да ты!..

 

И прижмется к черноокой,

И задышит горячо.

Глянет месяц одинокий

Через левое плечо.

 

1938

про зиму

 

Зимний вечер

 

В зимний вечер девки драли перья

В темной хате. Долго говорили

Старые полтавские поверья,

Темные черниговские были:

 

«А под утро море стало тише.

Хан велит орду готовить к бою...»

Было слышно, как, топчась по крыше,

Ветер разговаривал с трубою.

 

Стали девки стлаться, напевая,

Съели на ночь по кусочку сала.

Только бабка дряхлая, зевая,

Долго шпилькой голову чесала.

 

Да и та утихла. Повязалась,

В ухо на ночь положила вату,

Покрестила окна: все казалось,

Что глядит недобрый кто-то в хату.

 

А уже под утро на деревне

Петухи распелись. Прояснилось.

Молодым - любовь, а этой древней -

Светопреставление приснилось.

 

1927

 

Зимой и летом одним цветом

 

Маленький фельетон

 

«Русским,— врал фашистский пес,

Под Москвою битый,—

Помогает Дед Мороз,

Генерал сердитый!

 

Дни зимы — не наш сезон:

Подождем до лета...»

Что же нынче сбрешет он

И его газета?

 

В стужу битые в былом,

Воры и бандиты,—

В зной июльский под Орлом

Нынче снова биты.

 

И под градом русских пуль

Салом пятки мажут!

«Слишком жарок был июль!» —

Вновь фашисты скажут.

 

Верно — правду как ни прячь,

Правда выйдет скоро:

Этот месяц был «горяч»

Для фашистской своры!..

 

В силу логики прямой

Падает их марка:

Слишком зябко им зимой,

Летом — слишком жарко!

 

1943, действующая армия

про войну

 

Зодчие

 

Как побил государь

Золотую Орду под Казанью,

Указал на подворье своё

Приходить мастерам.

И велел благодетель, –

Гласит летописца сказанье, –

В память оной победы

Да выстроят каменный храм.

 

И к нему привели

Флорентийцев,

И немцев,

И прочих

Иноземных мужей,

Пивших чару вина в один дых.

И пришли к нему двое

Безвестных владимирских зодчих,

Двое русских строителей,

Статных,

Босых,

Молодых.

 

Лился свет в слюдяное оконце,

Был дух вельми спёртый.

Изразцовая печка.

Божница.

Угар и жара.

И в посконных рубахах

Пред Иоанном Четвёртым,

Крепко за руки взявшись,

Стояли сии мастера.

 

«Смерды!

Можете ль церкву сложить

Иноземных пригожей?

Чтоб была благолепней

Заморских церквей, говорю?»

И, тряхнув волосами,

Ответили зодчие:

«Можем!

Прикажи, государь!»

И ударились в ноги царю.

 

Государь приказал.

И в субботу на вербной неделе,

Покрестясь на восход,

Ремешками схватив волоса,

Государевы зодчие

Фартуки наспех надели,

На широких плечах

Кирпичи понесли на леса.

 

Мастера выплетали

Узоры из каменных кружев,

Выводили столбы

И, работой своею горды,

Купол золотом жгли,

Кровли крыли лазурью снаружи

И в свинцовые рамы

Вставляли чешуйки слюды.

 

И уже потянулись

Стрельчатые башенки кверху.

Переходы,

Балкончики,

Луковки да купола.

И дивились учёные люди,

Зане эта церковь

Краше вилл италийских

И пагод индийских была!

 

Был диковинный храм

Богомазами весь размалёван,

В алтаре,

И при входах,

И в царском притворе самом.

Живописной артелью

Монаха Андрея Рублёва

Изукрашен зело

Византийским суровым письмом...

 

А в ногах у постройки

Торговая площадь жужжала,

Торовато кричала купцам:

«Покажи, чем живёшь!»

Ночью подлый народ

До креста пропивался в кружалах,

А утрами истошно вопил,

Становясь на правёж.

 

Тать, засеченный плетью,

У плахи лежал бездыханно,

Прямо в небо уставя

Очёсок седой бороды,

И в московской неволе

Томились татарские ханы,

Посланцы Золотой,

Перемётчики Чёрной Орды.

 

А над всем этим срамом

Та церковь была –

Как невеста!

И с рогожкой своей,

С бирюзовым колечком во рту, –

Непотребная девка

Стояла у Лобного места

И, дивясь,

Как на сказку,

Глядела на ту красоту...

 

А как храм освятили,

То с посохом,

В шапке монашьей,

Обошёл его царь –

От подвалов и служб

До креста.

И, окинувши взором

Его узорчатые башни,

«Лепота!» – молвил царь.

И ответили все: «Лепота!»

 

И спросил благодетель:

«А можете ль сделать пригожей,

Благолепнее этого храма

Другой, говорю?»

И, тряхнув волосами,

Ответили зодчие:

«Можем!

Прикажи, государь!»

И ударились в ноги царю.

 

И тогда государь

Повелел ослепить этих зодчих,

Чтоб в земле его

Церковь

Стояла одна такова,

Чтобы в Суздальских землях

И в землях Рязанских

И прочих

Не поставили лучшего храма,

Чем храм Покрова!

 

Соколиные очи

Кололи им шилом железным,

Дабы белого света

Увидеть они не могли.

Их клеймили клеймом,

Их секли батогами, болезных,

И кидали их,

Тёмных,

На стылое лоно земли.

 

И в Обжорном ряду,

Там, где заваль кабацкая пела,

Где сивухой разило,

Где было от пару темно,

Где кричали дьяки:

«Государево слово и дело!» –

Мастера Христа ради

Просили на хлеб и вино.

 

И стояла их церковь

Такая,

Что словно приснилась.

И звонила она,

Будто их отпевала навзрыд,

И запретную песню

Про страшную царскую милость

Пели в тайных местах

По широкой Руси

Гусляры.

 

1938

 

Золото

 

Мужик в землянке прорубал оконце:

Невесело сидеть в кромешной мгле!

Под заступом, как маленькие солнца,

Блестят крупинки золота в земле.

 

Мужик, сопя, презрительно наступит

На золото тяжелою пятой.

На что оно? Ужо он в лавке купит

На пятачок сусали золотой.

 

Ведь мужику–то лень и наклониться,

А тут копай его да спину гни...

Настанет праздник — вся его божница

Сусалью заблистает без возни!

 

1944

 

 

Зяблик

 

Весной в саду я зяблика поймал.

Его лучок захлопнул пастью волчьей.

Лесной певец, он был пуглив и мал,

Но, как герой, неволю встретил молча.

 

Он петь привык лесное торжество

Под светлым солнышком на клейкой ветке.

Нет! Золотая песенка его

Не прозвучит в убогой этой клетке!

 

Упрямец! Он не походил на нас,

Больных людей, уступчивых и дряблых,

Нахохлившись, он молчаливо гас,

Невольник мой, мой горделивый зяблик.

 

Горсть муравьиных лакомых яиц

Не вызвала его счастливой трели.

В глаза ручных моих домашних птиц

Его глаза презрительно смотрели.

 

Он всё глядел на поле за окном

Сквозь частых проволок густую сетку,

Но я задернул грубым полотном

Его слегка качавшуюся клетку.

 

И, чувствуя, как за его тюрьмой

Весна цветет всё чище, всё чудесней,—

Он засвистал!.. Что делать, милый мой?

В неволе остается только песня!

 

1939

о животных

 

Из огня в воду

 

Фрица юг бросает в жар -

Только оглянись он:

Немец солнечный удар

Получил в Тунисе.

 

Что теперь, - он думал хмур, -

Хуже может статься?..

Но залить водою Рур

Вздумали британцы.

 

Что ж арийца ждет еще?

Вылинял задира:

Под Бизертой - горячо,

В Руре - слишком сыро.

 

Наводненья грозный вал

Хлещет по заводам...

Называется - попал

Из огня да в воду!

 

22 мая 1943

 

Инфанта

 

1

 

Шлейфы дам и перья франтов

Не трепещут в блеске бала.

Молчалив покой инфанты

В глубине Эскуриала.

 

Там замкнулась королева

С королём, своим супругом.

Дочь их тяжко заболела

Изнурительным недугом.

 

Зря епископ служит мессу,

Лекарь бьётся, маг ворожит, —

Захворавшую принцессу

Исцелить никто не может!

 

Где он, взгляд живой и пылкий,

Полный негою любовной?

Еле-еле бьётся жилка

На руке её бескровной.

 

Говорит король в томленье:

«Я бы дал врачу, как сыну,

За инфанты исцеленье

Королевства половину!»

 

«Если б снять недуг с инфанты, —

Королева шепчет слабо, —

Я бы все свои брильянты

Иезуитам отдала бы!»

 

Меж родных нашедший место,

От сердечной скорби бледный

Наклонился над принцессой

Португальский принц наследный.

 

«Если б стала донья крепче —

Я пошёл бы, как скиталец,

К божью гробу!» — жарко шепчет

Безутешный португалец.

 

И, своим владыкам силясь

Пособить в беде их чёрной,

Из угла тихонько вылез

Бородатый шут придворный.

 

«Мой король! — сказал он грустно. —

Много раз встречал в беде я

Врачевателей искусных

Средь проклятых иудеев.

 

Этот род достоин смеха,

Обречён костру и шпаге,

Но вчера в Мадрид приехал

Рабби Симха из Гааги.

 

Мертвецы встают из гроба,

Если он прикажет: «Встаньте!»

Повелитель мой! Попробуй —

Позови его к инфанте!»

 

2

 

Королю поклон отвесив

И томясь придворным блеском,

Врач стоит перед принцессой

В пышной спальне королевской.

 

Тяготит его повязка

С желтым знаком иудея!..

На щеках инфанты краска

Выцветает, холодея.

 

Не встает она с постели,

Дышит слабо и неровно,

Жилка бьется еле-еле

На руке ее бескровной.

 

А вокруг - безлюдны залы,

Тишина в дворце просторном.

«У принцессы крови мало! -

Говорит еврей придворным. -

 

Злой недуг ее погубит,

Унесет или состарит.

Кто инфанту больше любит,

Тот ей кровь свою подарит!»

 

При словах его, как дети,

Царедворцы задрожали.

«Кровь моя, - король ответил, -

Это кровь моей державы!»

 

Королева, хмуря брови,

Отвечала: «Разве мало

Я дала инфанте крови

В день, когда ее рожала?»

 

Принц глядел в окно куда-то,

Теребя свои перчатки.

Он сказал, что кровь солдату

Лить прилично только в схватке.

 

Врач, блестя холодным взглядом,

Вынул скальпель и реторту:

«Сам я крови сколько надо

Дам инфанте полумертвой,

 

Чтоб поверили в науку,

Возвращающую силу!..»

Обнажил худую руку

И ножом надрезал жилу.

 

3

 

Кровь инфанты стала жаркой,

Хворь ее прошла бесследно.

С ней гуляет в старом парке

Португальский принц наследный.

 

1944

 

Исповедь

 

«Смотри, дитя, в мои глаза,

Не прячь в руках лица.

Поверь, дитя: глазам ксендза

Открыты все сердца.

 

Твоя душа грехом полна,

Сама в огонь летит.

Пожертвуй церкви литр вина

И бог тебя простит».

 

«Но я, греховный сок любя,

Когда пришла зима –

Грехи хранила для тебя,

А ром пила сама.

 

С любимым лежа на боку,

Мы полоскали рты...»

«Так расскажи духовнику,

В чем согрешила ты?»

 

«Дебат у моего стола

Религию шатал.

Мои греховные дела

Гремят на весь квартал».

 

«Проступок первый не таков,

Чтоб драть по десять шкур:

У папы много дураков

И слишком много дур.

 

Но сколько было и когда

Любовников твоих?

Как целовала и куда

Ты целовала их?»

 

«С тех пор, как ты лишен стыда,

Их было ровно сто.

Я целовала их туда,

Куда тебя – никто».

 

«От поцелуев и вина

До ада путь прямой.

Послушай, панна, ты должна

Прийти ко мне домой!

 

Мы дома так поговорим,

Что будет стул трещать,

И помни, что Высокий Рим

Мне дал права прощать».

 

«Я помолюсь моим святым

И мессу закажу,

Назначу пост, но к холостым

Мужчинам не хожу».

 

«Тогда прощай. Я очень рад

Молитвам и постам,

Ведь ты стремишься прямо в ад

И, верно, будешь там».

 

«Но я божницу уберу,

Молясь, зажгу свечу...

Пусти, старик, мою икру,

Я, право, закричу!..»

 

«Молчи, господь тебя прости

Своим святым крестом!..»

«Ты... прежде... губы отпусти,

А уж грехи – потом!»

 

1926, Екатеринослав

 

История

 

По целым дням народ, сходя с ума,

Простаивал в очередях огромных,

А по ночам была такая тьма,

Что и старухи не могли припомнить.

 

Из облаков немецкие листки,

Как ястребы, летели на колени,

И в деревнях гадали старики

По Библии о светопреставленье.

 

Хозяйки собирались у ворот,

Гремела пушка, как далекий молот.

Ползли слушки. И писем ждал народ.

Стояла осень. Надвигался голод.

 

А над рекой, над полем, над леском,

Небесный свод пересекая косо,

Вертлявый «юнкерс» узеньким дымком

Выписывал гигантский знак вопроса.

 

14 ноября 1941

 

Казнь

 

Дохнул бензином легкий форд

И замер у крыльца,

Когда из дверцы вылез лорд,

Старик с лицом скопца.

У распахнувшихся дверей,

Поникнув головой,

Ждал дрессированный лакей

В чулках и с булавой.

И лорд, узнав, что света нет

И почта не пришла,

Прошел в угрюмый кабинет

И в кресло у стола,

Устав от треволнений дня,

Присел, не сняв пальто.

Дом без воды и без огня

Угрюм и тих. Ничто

Не потревожит мирный сон.

Плывет огонь свечи,

И беспокойный телефон

Безмолвствует в ночи.

 

Лорд задремал. Сырая мгла

Легла в его кровать.

А дрема вышла из угла

И стала колдовать:

Склонилась в свете голубом,

Шепча ему, что он

Под балдахином и гербом

Вкушает мирный сон.

Львы стерегут его крыльцо,

Рыча в густую мглу,

И дождик мокрое лицо

Прижал к его стеклу.

 

Но вот в спокойный шум дождя

Вмешался чуждый звук,

И, рукавами разведя,

Привстал его сюртук.

«Товарищи! Хау–ду–ю–ду?*

Сказал сюртук, пища.–

Давайте общую беду

Обсудим сообща.

Кому терпение дано –

Служите королю,

А я, шотландское сукно,

Достаточно терплю.

Лорд сжал в кулак мои края,

А я ему, врагу,

Ношу часы? Да разве я

Порваться не могу?»

 

Тут шелковистый альт, звеня,

Прервал:  «Сюртук! Молчи!

Недаром выткали меня

Ирландские ткачи».

«Вражда, как острая игла,

Сидит в моем боку!» –

Рубашка лорда подошла,

Качаясь, к сюртуку.

И, поглядев по сторонам,

Башмак промолвил: «Так!»

«Друзья! Позвольте слово нам!–

Сказал другой башмак.–

Большевиками состоя,

Мы против всякой тьмы.

Прошу запомнить: брат и я –

Из русской кожи мы».

 

И проводам сказали: «Плиз! **

Пожалуйте сюда!»

Тогда, качаясь, свисли вниз

Худые провода:

«Мы примыкаем сей же час!

Подайте лишь свисток.

Ведь рурский уголь гнал сквозь нас

Почти московский ток».

Вокруг поднялся писк и вой:

«Довольно! Смерть врагам!»

И голос шляпы пуховой

Вмешался в общий гам:

«И я могу друзьям помочь.

Предметы, я была

Забыта лордом в эту ночь

На кресле у стола.

Живя вблизи его идей,

Я знаю: там – навоз.

Лорд оскорбляет труд людей

И шерсть свободных коз».

А кресло толстое, черно,

Когда умолк вокруг

Нестройный шум, тогда оно

Проговорило вдруг:

«Я дрыхну в продолженье дня,

Но общая беда

Теперь заставила меня

Приковылять сюда.

Друзья предметы, лорд жесток,

Хоть мал, и глуп, и слаб.

Ведь мой мельчайший завиток –

Колониальный раб!

К чему бездействовать крича?

Пора трубить борьбу!

Покуда злоба горяча,

Решим его судьбу!»

«Казнить!» – в жестоком сюртуке

Вопит любая нить;

И каждый шнур на башмаке

Кричит: «Казнить! Казнить!»

 

С опаской выглянув во двор,

Приличны и черны,

Читать джентльмену приговор

Идут его штаны.

«Сэр!– обращаются они.–

Здесь шесть враждебных нас.

Сдавайтесь, вы совсем одни

В ночной беззвучный час.

Звонок сбежал, закрылась дверь,

Погас фонарь луны...»

«Я буду в Тоуэр взят теперь?» –

«Мужайтесь! Казнены!»

 

И лорд взмолился в тишине

К судилищу шести:

«Любезные! Позвольте мне

Защитника найти».–

«Вам не избегнуть наших рук,

Защитник ни при чем.

Но попытайтесь...» – И сюртук

Пожал сухим плечом.

 

Рука джентльмена набрела

На Библию впотьмах,

Но книга – нервная была,

Она сказала:  «Ах!»

 

Дрожащий лорд обвел мельком

Глазами кабинет,

Но с металлическим смешком

Шептали вещи: «Нет!»

Сюртук хихикнул в стороне:

«Все – против. Кто же за?»

И лорд к портрету на стене

Возвел свои глаза:

«Джентльмен в огне и на воде, –

Гласит хороший тон, –

Поможет равному в беде.

Вступитесь, Джордж Гордон,

Во имя Англии святой,

Начала всех начал!»

Но Байрон в раме золотой

Презрительно молчал.

Обняв седины головы,

Лорд завопил, стеня:

«Поэт, поэт! Ужель и вы

Осудите меня?»

И, губы приоткрыв едва,

Сказал ему портрет:

«Увы, меж нами нет родства

И дружбы тоже нет.

Мою безнравственность кляня,

У света за спиной

Вы снова станете меня

Травить моей женой.

Начнете мне мораль читать,

Потом в угоду ей

У Шелли бедного опять

Отнимете детей.

Нет, лучше будемте мертвы,

Пустой солильный чан, –

За волю греков я, а вы

За рабство англичан».

 

Тут кресло скрипнуло, пока

Черневшее вдали.

Предметы взяли старика

И в кресло повлекли.

Не в кресло, а на страшный стул,

Черневший впереди.

Сюртук, нескладен и сутул,

Толкнул его: «Сиди!»

В борьбе с жестоким сюртуком

Лорд потерял очки,

А ноги тощие силком

Обули башмаки.

Джентльмен издал короткий стон:

«Ужасен смертный плен!»

А брюки скорчились, и он

Не мог разжать колен.

Охвачен страхом и тоской,

Старик притих, и вот

На лысом темени рукой

Отер холодный пот,

А шляпа вспрыгнула туда

И завозилась там,

И присосались провода

К ее крутым полям.

Тогда рубашка в провода

Впустила острый ток...

 

Серея, в Темзе шла вода,

Позеленел восток,

И лорд, почти сойдя с ума,

Рукой глаза протер...

Над Лондоном клубилась тьма:

Там бастовал шахтер.

 

* Как поживаете? (англ.)

** Пожалуйста! (англ.)

 

1928

 

Как мужик обиделся

 

Никанор первопутком ходил в извоз,

А к траве ворочался до дому.

Почитай, и немного ночей пришлось

Миловаться с женой за год ему!

 

Ну, да он был старательный мужичок:

Сходит в баньку, поест, побреется,

Заберется к хозяюшке под бочок —

И, глядишь, человек согреется.

 

А Матрена рожать здорова была!

То есть экая баба клятая:

Муж на пасху воротится — тяжела.

На крещенье придет — брюхатая!

 

Никанор, огорченья не утая,

Разговор с ней повел по–строгому:

«Ты, Матрена, крольчиха аль попадья?

Снова носишь? Побойся бога, мол!»

 

Тут уперла она кулаки в бока:

«Спрячь глаза,— говорит,— бесстыжие!

Аль в моих куличах не твоя мука?

Все ребята в тебя. Все — рыжие!»

 

Начала она зыбку качать ногой,

А мужик лишь глазами хлопает:

На коленях — малец, у груди — другой,

Да еще трое лазят по полу!

 

Он, конешно, кормил их своим трудом,

Но однако же не без жалобы:

«Положительно, граждане, детский дом:

На пять баб за глаза достало бы!»

 

Постарел Никанор. Раз — глаза протер,

Глядь–поглядь, а ребята взрослые.

Стал Никита шахтер, а Федот — монтер,

Все — большие, ширококостые!

 

Вот по горницам ходит старик, ворча:

«Без ребят обернулся где бы я?

Захвораю — так кличу сынка–врача,

Лук сажу — агронома требую!

 

Про сынов моих слава идет окрест,

Что ни дочка — голубка сизая!

А как сядут за стол на двенадцать мест,

Так куда тебе полк — дивизия!..»

 

Поседела Матренина голова:

Уходилась с такою оравою.

За труды порешила ее Москва

Наградить «Материнской славою».

 

Муж прослышал и с поля домой попер,

В тот же вечер с хозяйкой свиделся.

«Нынче я,— заявляет ей Никанор,—

На Верховный Совет обиделся.

 

Нету слов,— говорит,— хоть куда декрет:

Наградить тебя — дело нужное,

Да в декрете пустячной статейки нет:

Про мои про заслуги мужние!

 

Наше дело, конечно, оно пустяк,

Но меня забижают, вижу я:

Тут, вертись не вертись, а ведь как–никак —

Все ребята в меня. Все — рыжие!

 

Девять парней — что соколы, и опять —

Трое девок, и все красавицы!

Ты Калинычу, мать, не забудь сказать!

Без опары пирог не ставится,

 

Уж коли ему орден навесить жаль,

Все ж пускай обратит внимание

И велит мужикам нацеплять медаль —

Не за доблесть, так за старание.

 

Коль поправку мою он внесет в декрет —

Мы с тобой, моя лебедь белая,

Поживем–поживем да под старость лет

Октябренка, глядишь, и сделаем!»

 

4 мая 1945

 

 

Какое просторное небо! Взгляни-ка...

 

Какое просторное небо! Взгляни-ка:

У дальнего леса дорога пылит,

На тихом погосте растет земляника,

И козы пасутся у каменных плит.

 

Как сонно на этом урочище мертвых!

Кукушка гадает кому-то вдали,

Кресты покосились, и надписи стерты,

Тяжелым полетом летают шмели.

 

И если болят твои старые кости,

Усталое бедное сердце болит, -

Иди и усни на забытом погосте

Средь этих простых покосившихся плит.

 

Коль есть за тобою вина или промах

Такой, о котором до смерти грустят, -

Тебе всё простят эти ветви черемух,

Всё эти высокие сосны простят.

 

И будут другие безумцы на свете

Метаться в тенетах любви и тоски,

И станут плести загорелые дети

Над гробом твоим из ромашек венки.

 

Присядут у ног твоих юноша с милой,

И ты сквозь заката малиновый дым

Услышишь слова над своею могилой,

Которые сам говорил - молодым.

 

9 июля 1944

 

Кара

 

С лика земли Правосудьем стерты,

Казнью позорною казнены

Трое насильников и четвертый -

Подлый предатель своей страны!

 

Не обвинитель в судебном зале,

Вся наша Родина, вся земля,

Все, кто живет на земле, сказали:

- Извергам - смерть! Палачам - петля!

 

Слыша, как судят бандитов этих,

Мертвые, вставшие из земли,

Женщины наши и наши дети

Требовать кары для них пришли!..

 

Те, кого враг убивал, бесчестил,

Мучил без жалости и стыда,

Праведной, скорой, священной мести

Ждут для разбойников от суда!

 

Всем будет воздано по заслугам!

Армия мщенья идет вперед.

Нынче - оплачено вражьим слугам,

Завтра - придет господам черед!

 

21 декабря 1943

 

Киев

 

Древний город, стольный Киев,

Сердце Украины!

Наступал сапог Батыя

На твои руины,

Жадный лях рукою дерзкой

Воровато щупал

Лавры Киево-Печерской

Золоченый купол.

Но была от их набегов

Русь твоей оградой.

Ты повесил щит Олегов

На вратах Царьграда,

Ты Москве назвался братом,

Стал с ней общим станом,

И грозила супостатам

Булава Богдана...

Ты дождался жизни новой

Радостного часа:

Сбылось пламенное слово

Вещего Тараса!

Но наставил палец Вия,

Взор навел змеиный

Лютый враг на вольный Киев -

Сердце Украины.

Ой, не думал ты, что станет,

Поганя Крещатик,

Среди золота каштанов

Эшафот дощатый!

Ой, не думал ты, что глянут

На пожар средь ночи

Полонянок-киевлянок

Плачущие очи!

Издевался ненавистный

Враг, тебя бичуя,

И шепнул ты, зубы стиснув:

«Ой, народ! Ты чуешь?»

И к тебе сквозь визг картечи,

Над Днепром кочуя,

Докатилось издалече

От народа: «Чую!

Потерпи, брат! Сгинет ворог!

Наши не ослабли!

Не просыпался их порох!

Не погнулись сабли!..»

Вот и встал, врага осилив,

Красный витязь зоркий

На Аскольдовой могиле,

Владимирской Горке!

И звучат слова живые

Песней соловьиной:

Стал свободным вольный Киев,

Сердце Украины!

 

7 ноября 1943. Действующая армия

 

Китайская любовь

 

Полезно заметить,

Что с Фый Сянь ку

Маруська сошлась, катаясь.

Маруська пошла

На Москва-реку,

И к ней подошел китаец.

 

Китаец был желт

И черноволос,

Сказал ей, что служит в тресте.

Хоть он и скуласт

И чуточку кос,

А сели кататься вместе.

 

Он выпалил сотню

Любовных слов,

Она ему отвечала.

Итак, китайская эта любовь

Имеет свое начало.

Китаец влюбился,

Как я, как все...

В Таганке жила Маруська.

Китаец пришел к ней.

Ее сосед

На нехристя пса науськал.

 

Просвирни судачили из угла:

«Гляди-ка! С кем она знается!»

И Марья Ивановна предрекла:

«Эй, девка!

Родишь китайца!»

 

«В какую ж он масть

Пойдет, сирота?» -

Гадали кумушки заново.

«Полоска бела, полоска желта», -

Решила Марья Ивановна.

 

Она ошибалась.

Дитя родилось -

Гладкое, без полосок.

Ребенок был желт

И слегка раскос,

Но - определенно - курносый!

 

Две мощные крови

В себе смешав,

Лежал,

Кулачки меж пеленок пряча,

Сначала поплакал,

Потом, не спеша,

И улыбаться начал.

 

Потом,

Расширяя свои берега,

Уверенно, прочно, прямо

Пошел на коротких

Кривых ногах

И внятно промолвил: «Мама».

 

Двух рас

В себе сочетающий кровь,

Не выродился,

Не вымер,

Но жил, но рос,

Крутолоб и здоров,

И звали его -

Владимир!

 

А мать и отец?

Растили сынка

И жили да поживали

И, как утверждают наверняка,

Китайца не линчевали.

 

1932

 

Клады

 

Смоленск и Тула, Киев и Воронеж

Своей прошедшей славою горды.

Где нашу землю посохом ни тронешь -

Повсюду есть минувшего следы.

 

Нас дарит кладами былое время:

Копни лопатой - и найдешь везде:

Тут - в Данциге откованное стремя,

А там - стрелу, каленную в Орде.

 

Зарыли в землю много ржавой стали

Все, кто у нас попировал в гостях!

Как памятник стоит на пьедестале,

Так встала Русь на вражеских костях.

 

К нам, древней славы неусыпным стражам,

Взывает наше прошлое, веля,

Чтоб на заржавленном железе вражьем

И впредь стояла русская земля!

 

3 октября 1942

 

Клетка

 

Пасмурный щегол и шустрый чижик

Зерна щелкают, водою брызжут —

И никак не уживутся вместе

В тесной клетке на одном насесте.

 

Много перьев красных и зеленых

Потеряли чижик и щегленок,

Так и норовят пустые птицы

За хохлы друг другу ухватиться.

 

Глупые пичуги! Неужели

Не одно зерно вы в клетке ели,

Не в одной кормушке воду пили?..

Что ж неволю вы не поделили?

 

1939

 

Князь Василько Ростовский

 

Ужель встречать в воротах

С поклонами беду?..

На Сицкое болото

Батый привел орду.

 

От крови человечьей

Подтаяла река,

Кипит лихая сеча

У княжья городка.

 

Врагам на тын по доскам

Взобраться нелегко:

Отважен князь Ростовский,

Кудрявый Василько.

 

В округе все, кто живы,

Под княжью руку встал.

Громят его дружины

Насильников татар.

 

Но русским великанам

Застлала очи мгла,

И выбит князь арканом

Из утлого седла.

 

Шумят леса густые,

От горя наклонясь...

Стоит перед Батыем

Плененный русский князь.

 

Под ханом знамя наше,

От кровушки черно,

Хан из церковной чаши

Пьет сладкое вино.

 

Прихлебывая брагу,

Он молвил толмачу:

«Я князя за отвагу

Помиловать хочу.

 

Пусть вытрет ил болотный,

С лица обмоет грязь:

В моей охранной сотне

Отныне служит князь!

 

Не помня зла былого,

Недавнему врагу

Подайте чашку плова,

Кумыс и курагу».

 

Но, духом тверд и светел,

Спокойно и легко

Насильнику ответил

Отважный Василько:

 

«Служить тебе не буду,

С тобой не буду есть.

Одно звучит повсюду

Святое слово: месть!

 

Под нашими ногами

Струится кровь - она,

Монгольский хан поганый,

Тобой отворена!

 

Лежат в снегу у храма

Три мертвые жены.

Твоими нукерами

Они осквернены!

 

В лесу огонь пожара

Бураном размело.

Твои, Батый, татары

Сожгли мое село!

 

Забудь я Русь хоть мало,

Меня бы прокляла

Жена, что целовала,

И мать, что родила...»

 

Батый, привычный к лести,

Нахмурился: «Добро!

Возьмите и повесьте

Упрямца за ребро!»

 

Бьют кочеты на гумнах

Крылами в полусне,

А князь на крюк чугунный

Подвешен на сосне.

 

Молчит земля сырая,

Подмога далеко,

И шепчет, умирая,

Бесстрашный Василько:

 

«Не вымоюсь водою

И тканью не утрусь,

А нынешней бедою

Сплотится наша Русь!

 

Сплотится Русь и вынет

Единый меч. Тогда,

Подобно дыму, сгинет,

Батый, твоя орда!»

 

И умер князь кудрявый...

Но с той лихой поры

Поют герою славу

Седые гусляры.

 

26 августа 1942

 

 

* * *

 

Когда кислородных подушек

Уж станет ненадобно мне –

Жена моя свечку потушит,

И легче вздохнётся жене.

 

Она меня ландышем сбрызнет,

Что в жизни не жаловал я,

И, как подобает на тризне,

Не очень напьются друзья.

 

Чахоточный критик, от сплетен

Которого я изнемог,

В публичной «Вечерней газете»

Уронит слезу в некролог.

 

Потом будет мартовский дождик

В сосновую крышку стучать

И мрачный подпивший извозчик

На чахлую клячу кричать.

 

Потом, перед вечным жилищем

Простясь и покончив со мной,

Друзья мои прямо с кладбища

Зайдут освежиться в пивной.

 

Покойника словом надгробным

Почтят и припомнят, что он

Был малость педант, но способный,

Слегка скучноват, но умён.

 

А между крестами погоста,

Перчаткой зажавшая рот,

Одета печально и просто,

Высокая дама пройдёт.

 

И в мартовских сумерках длинных,

Слегка задохнувшись от слёз,

Положит на мокрый суглинок

Весенние зарева роз.

 

1936

 

Когда сраженье стихнет понемногу...

 

Когда сраженье стихнет понемногу, -

Сквозь мирное журчанье тишины

Услышим мы, как жалуются богу

Погибшие в последний день войны.

 

22 февраля 1944 г.

 

* * *

 

Когда–то в сердце молодом

Мечта о счастье пела звонко.

Теперь душа моя — как дом,

Откуда вынесли ребенка.

 

А я земле мечту отдать

Все не решаюсь, все бунтую...

Так обезумевшая мать

Качает колыбель пустую.

 

15 июня 1941

 

Колокол

 

В колокол, мирно дремавший,

Тяжелая бомба с размаха

Грянула...

 

А. К. Толстой

 

В тот колокол, что звал народ на вече,

Вися на башне у кривых перил,

Попал снаряд, летевший издалече,

И колокол, сердясь, заговорил.

 

Услышав этот голос недовольный,

Бас, потрясавший гулкое нутро,

В могиле вздрогнул мастер колокольный,

Смешавший в тигле медь и серебро.

 

Он знал, что в дни, когда стада тучнели

И закрома ломились от добра,

У колокола в голосе звенели

Малиновые ноты серебра.

 

Когда ж врывались в Новгород соседи

И был весь город пламенем объят,

Тогда глубокий звон червонной меди

Звучал, как ныне... Это был набат!

 

Леса, речушки, избы и покосцы

Виднелись с башни каменной вдали.

По большакам сновали крестоносцы,

Скот уводили и амбары жгли...

 

И рухнули перил столбы косые,

И колокол гудел над головой

Так, словно то сама душа России

Своих детей звала на смертный бой!

 

30 августа 1942

 

Колокола

 

Видно, вправду скоро сбудется

То, чего душа ждала:

Мне весь день сегодня чудится,

Что звонят в колокола.

 

Только двери в храме заперты,

Кто б там стал трезвонить зря?

Не видать дьячка на паперти

И на вышке звонаря.

 

Знать, служение воскресное

Не у нас в земном краю:

То звонят чины небесные

По душе моей в раю.

 

27 ноября 1941

 

Колыбельная песня

 

На полу игрушки. В доме тишь.

Мама вяжет. Ты спокойно спишь.

В темно–голубой квадрат окна

Смотрит любопытная луна.

Где–то в небе возникает вдруг

Ровный–ровный, нежный–нежный звук,

Словно деловитая пчела

Песню над цветами завела.

В ясном небе близ луны плывет

Маленький отцовский самолет.

«Спи, сынок!— гудят его винты.—

Чтоб в саду играл спокойно ты,

Чтоб лежали в домике в тылу

Детские игрушки на полу,

Каждый вечер ввысь взлетаю я,

И со мной летят мои друзья!

Вражьи «юнкерсы» еще бомбят

Беззащитных маленьких ребят.

Их глаза незрячие пусты,

Их игрушки кровью залиты!

Чтоб добыть победу, чтоб принесть

Детям счастье, а фашистам месть,—

Чуть настанет вечер, над тобой

Мы летим на Запад, в жаркий бой!..»

В темно–голубой квадрат окна

Смотрит любопытная луна.

На полу игрушки, в доме тишь.

Мама вяжет. Ты спокойно спишь.

Над тобой отцовский самолет

Песню колыбельную поет.

 

1943

 

Комсомольская клятва

 

Мы недаром, товарищи, с вами клялись,

Что врагам отомстим за разбой:

Комсомолец-пилот поднимается ввысь

И бесстрашно кидается в бой!

Гарь лежит на сухой обожженной траве

И, под мин завыванье и свист,

На фашистские доты тяжелый «KB»

В лоб ведет комсомолец-танкист!

И народным карающим мстителем став,

Оскорбленной отчизны слуга,

Партизан-комсомолец тяжелый состав

Подрывает в тылу у врага!

Чтобы штык пехотинца был в схватке остер,

Днем и ночью, готовый к труду,

Выдает на-гор_а_ комсомолец-шахтер

Сверх намеченных планов руду!

Чтобы после суровой страды боевой

Вновь свободно вздохнул наш народ.

Машинист-комсомолец к черте фронтовой

Эшелоны с горючим ведет.

Выбивая врага из разрушенных сел,

Вырывая друзей из тюрьмы,

Обещанье народу наш дал Комсомол,

Обещание выполним мы!

 

16 декабря 1943

 

 

Комсомольский билет

 

Майор недоволен: к майору нет-нет

И снова комсорг пристает,

Ворча, что ему комсомольский билет

Упрямый майор не сдает.

Взамен партбилет получил он давно,

К чему ему книжка? Балласт!..

Пускай нажимает комсорг! Все равно

Билета майор не отдаст!

Майор к этой книжке привык с давних пор!..

Готовясь подняться в полет,

Билет комсомольский суровый майор

В карман гимнастерки кладет!

Майора сквозь жизнь эта книжка вела,

Как путника - компас сквозь лес.

Он с ней вырастал из орленка в орла

И вырос до самых небес!

Он видеть привык в этой книжке - залог,

Поруку за юность свою!

Был кровью его обагрен уголок

Ее переплета в бою!

«Чудак наш комсорг, - говорит он с собой, -

Моложе меня - не найдешь!

Какой я, скажите, старик, если в бой

Летает за мной молодежь?!

Ведь возраст участника битв и побед

Считается не по годам!»

И, спрятав в карман комсомольский билет,

Решает майор:

- Не отдам!

 

29 октября 1943

 

Конь

 

1

 

Уже снежок февральский плакал,

Трава пробилась кое-где,

И был посол московский на кол

Посажен крымцами в Орде.

Орел-могильник, в небе рея,

Видал сквозь тучек синеву -

Внизу мурзы Давлет-Гирея

Вели ордынцев на Москву.

И вышел царь, чтоб встретить с лаской

Гостей от града вдалеке,

Но воевода князь Мстиславский

Им выдал броды на Оке.

И били в било на Пожаре,

Собраться ратникам веля,

И старцы с женами бежали

Сидеть за стенами Кремля.

А Кремль стоял, одетый в камень,

На невысоком берегу

И золотыми кулаками

Грозил старинному врагу.

«И бысть валы его толстенны,

Со стрельнями в любом зубце.

Поставил зодчий эти стены

На твороге и на яйце!» {*}

Отвага ханская иссякла

У огороженного рва,

Но тучу стрел с горящей паклей

Метнула в город татарва.

И самой грозной башни выше,

Краснее лисьего хвоста -

Пошел огонь гулять по крышам,

И загорелась теснота.

А смерть всегда с огнем в союзе.

«И не осталось в граде пня, -

Писал ливонец Элерт Крузе, -

Чтоб привязать к нему коня».

 

Не диво тех в капусту высечь,

Кому в огне сидеть невмочь.

И было их двенадцать тысяч -

Людей, убитых в эту ночь.

На мостовых московских тряских

Над ними стлался черный дым.

Лишь воронье в монашьих рясках

Поминки справило по ним!

А царь глядел в степные дали,

Разбив под Серпуховом стан...

 

Мирзы татарские не ждали,

Когда воротится Иван.

Забрав заложников по праву

Дамасской сабли и петли,

На человечий рынок в Кафу

Добычу крымцы увели.

 

Пусть выбит хлеб и братья пали, -

Что делать? Надо жить в избе!

И снова смерды покупали

Складные домы на Трубе,

Рубили вновь проемы окон

И под веселый скрежет пил

 

Опять Москву одели в кокон

Сырых некрашеных стропил.

Еще пышней, и необъятней,

И величавей, чем сперва,

Как золотая голубятня,

На пепле выросла Москва!

 

2

 

Устав от плотницкой работы,

Поднял шершавую ладонь

И тряпкой вытер капли пота

На красной шее Федька Конь.

Он был Конем за силу прозван:

Мощь жеребца играла в нем!

Сам царь Иван Васильич Грозный

Детину окрестил Конем.

И впрямь, точна, хотя нельстива,

К нему та кличка привилась.

Его взлохмаченная грива

Точь-в-точь, как у коня, вилась,

А кто, Конем в кружале битый,

С его замашкой был знаком,

Тот клялся, что смешно копыто

Равнять с Коневым кулаком!

 

Его хозяин Генрих Штаден

Царю служил, как верный пес,

И был ему за службу даден

Надел земли и добрый тес.

Был Генрих Штаден тонкий немец!

Как в пору казней и опал

Лукавый этот иноземец

К царю в опричники попал?

Стыдясь постройку всякой клети

Тащить на собственном горбу,

На рынке Штаден Федьку встретил

И подрядил срубить избу.

И Конь за труд взялся с охотой,

Занё работник добрый был.

Он сплошь немецкие ворота

Резными птицами покрыл,

Чтоб из ворот легко сажалось

Хозяйским санкам в добрый путь.

И, утомясь работой малость,

Присел на бревна отдохнуть.

Из вновь отстроенной светлицы,

Рукой в перчатке подбочась,

Длинноголовый, узколицый

Хозяин вышел в этот час.

Он, вязь узорную заметив

На тонких досточках ольхи,

Сердито молвил: «Доннерветтер! {*}

{* Черт побери! (нем.)}

Работник! Что за петухи?»

А Конь глядел с улыбкой детской,

И Штаден крикнул: «Глупый хам!

Не место на избе немецкой

Каким-то русским петухам!»

Он взял арапник и, грозя им,

Полез свирепо на Коня.

Но тот сказал: «Уймись, хозяин! -

Лицо рукою заслоня. -

Ты, знать, с утра опился водкой...»

И только это он сказал,

Как разъяренный немец плеткой

Его ударил по глазам.

Конь осерчал. Его обиду

Видали девки на юру,

И он легонечко, для виду,

По шее треснул немчуру.

Хозяин в грязь зарылся носом,

Потом поднялся кое-как...

А Конь с досадой фартук сбросил

И, осерчав, пошел в кабак.

 

3

 

Оправив сбрую, на которой

Блестел набор из серебра,

Немчин кобылу тронул шпорой

И важно съехал со двора.

Он наблюдал враждебным взглядом,

Как просыпается Москва.

На чепраке с метлою рядом

Болталась песья голова.

Еще и пену из корыта

Никто не выплеснул пока,

И лишь одна была открыта

 

Дверь у «Царева кабака».

Над ней виднелся штоф в оправе

Да елок жидкие верхи.

У заведения в канаве

Валялись с ночи питухи.

И девка там валялась тоже,

Прикрыв передником лицо,

Что было в рябинах похоже

На воробьиное яйцо.

Под просветлевшими крестами

Ударили колокола.

Упряжка с лисьими хвостами

В собор боярыню везла.

Дымком куриться стали домы,

И гам послышался вдали,

И на Варварку божедомы

Уже подкидышей несли.

Купцы ругались. Бранью хлесткой

Москву попробуй удиви!

У каменной стены кремлевской

Стояли церкви на крови.

Уже тащила сочни баба,

Из кузниц несся дальний гул.

Уже казенной песней «Грабят!»

Был потревожен караул.

А сочней дух, и свеж, и сытен,

Дразня, летел во все концы.

Орали сбитенщики: «Сбитень!»

Псалом гундосили слепцы,

Просил колодник бога ради:

«Подайте мне! Увечен аз!»

На Лобном месте из тетради

Дьячок вычитывал указ.

Уже в возке заморском, тряском,

Мелькнул посол среди толпы,

И чередой на мостик Спасский

Прошли безместные попы.

Они кричат, полунагие,

Прихлопнув черным ногтем вшу:

«Кому отправить литургию?

Не то просфоркой закушу!»

Уже и вовсе заблистали

Церквей румяные верхи,

Уже тузить друг друга стали,

Совсем проснувшись, питухи.

А он на них, начавших драться,

На бестолочь и кутерьму

Глядел с презреньем иностранца,

Равно враждебного всему!

 

4

 

Он скромно шел через палаты,

Усердно ноги вытирал,

Иван с Басмановым в шахматы

В особой горенке играл.

Царь, опершись брадою длинной

На жилистые кулаки,

Уставил в доску нос орлиный

И оловянные очки.

В прихожей комнате соседней,

Как и обычно по утрам,

Ждал патриарх, чтобы к обедне

Идти с царем в господень храм.

Тому ж и дела было мало,

Что на молитву стать пора:

Зело кормильца занимала

Сия персидская игра!

 

Тут, опечален и нескладен,

Надев повязку под шелом,

Вошел в палату Генрих Штаден

И государю бил челом.

Он, притворясь дитятей сирым,

Промолвил: «Император мой!

 

Прошу тебя: позволь мне с миром

Отъехать за море, домой».

И царь спросил: «Ты, может, болен?»

«Здоров, надежа, как и встарь».

«Ты, может, службой недоволен?»

«Весьма доволен, государь!»

«Так что ж влечет тебя за море?

Ответствуй правду, безо лжи».

«Увы! Меня постигло горе!»

«Какое горе? Расскажи».

«Противно рыцарской природе,

В своем же доме, белым днем

Вчера при всем честном народе

Я был обижен...» -

«Кем?» -

«Конем».

Царь пригляделся. Было видно,

Что под орех разделан тот!

И государь спросил ехидно:

«Так, значит, русский немца бьет?» -

«Бьет, государь! Опричных царских,

Готовых за тебя на смерть,

На радость прихвостней боярских

Увечит худородный смерд!»

 

Немчин придумал ход незряшный.

Глаза Ивана стали злы:

«Замкнуть Коня в Кутафью башню,

Забить невежу в кандалы,

Дабы не дрался неприлично,

Как некий тать, засевший в яр!..

Заместо слуг моих опричных

Пущай бы лучше бил бояр!»

 

Царь поднялся и, мельком глянув

На пешек сдвинутую рать,

Сказал: «И нынче нам, Басманов,

Игру не дали доиграть!»

Переоделся в черный бархат

И, сделав постное лицо,

С Басмановым и патриархом

Пошел на Красное крыльцо.

 

5

 

В тот вечер, запалив лучину,

Трудился Штаден до утра:

Писал знакомому немчину,

Дружку с Посольского двора:

«Любезный герр! В известном месте

Я вам оставил кое-что...

В поход готовьте пушек двести,

Солдат примерно тысяч сто.

Коль можно больше - шлите больше.

Из шведов навербуйте рать.

Неплохо б также в чванной Польше

Отряд из ляхов подобрать.

Всё это сделать надо вскоре.

Чтоб, к лету армию послав,

Ударить скопом с Бела моря

На Вологду и Ярославль...»

И, дописав (судьба превратна!),

Письмо в подполье спрятал он -

Благоразумный, аккуратный,

Предусмотрительный шпион.

 

А Федька Конь сбежал, прослышав

О надвигавшейся беде.

Он со двора задами вышел,

Стащил коня бог знает где,

Пихнул в суму - мужик бывалый -

Ржаного хлеба каравай,

Прибавил связку воблы вялой,

Жене промолвил: «Прощевай!

Ты долго ждать меня не будешь,

По сердцу молодца найдешь.

Коль будет лучше - позабудешь,

Коль будет хуже - вспомянешь!»

 

Степями тянется путина {*},

{* Путина - поездка, путешествие.}

Рысит конек, сердечный друг,

Звенит заветная полтина,

Женой зашитая в треух.

Уже в Синоп, как турок черен,

Пробрался дерзостный мужик.

Там чайка плавает над морем

И тучка в Турцию бежит.

Вот наконец прилива ярость

Фелюга режет острым лбом.

Не день, не два бродяга-парус

Блуждал в тумане голубом.

И, с голубым туманом споря,

В златой туман облачена,

Из недр полуденного моря

Явилась фряжская страна!

 

6

 

Обидно клянчить бога ради

Тому, кто жить привык трудом.

И Федька чуял зависть, глядя,

Как иноземцы строят дом.

Он и в России, до опалы,

Коль сам не приложил руки, -

Любил хоть поглядеть, бывало,

Как избы рубят мужики,

Как стены их растут всё выше

И как потом на них верхом

Садится новенькая крыша

Ширококрылым петухом.

 

А тут плюгавые мужчины,

Напружив жидкие горбы,

Венерку голую тащили

На крышу каменной избы.

Была собой Венерка эта

Зело смазлива и кругла,

Простоволоса и раздета,

Да, видно, больно тяжела!

 

И думал Конь: «Народец слабый!

Хоть тут не жизнь, а благодать, -

Таким не с каменною бабой,

А и с простой не совладать!

Помочь им, что ли, в этом деле?..»

И, засучивши рукава,

Пошел к рабочим, что галдели

И градом сыпали слова.

Он крикнул им: «Ребята! Тише!»

Силком Венерку поволок,

Один втащил ее на крышу

И там пристроил в уголок.

Коня оставили в артели:

Что стоят две таких руки!

И покатились, полетели

Его заморские деньки!

 

Однажды слух прошел, что ныне

Постройке сделает промер

Сам Иннокентий Барбарини,

Пизанский старый инженер.

И вот, седой и желтоносый,

Старик пронзительно глядит,

Кидает быстрые вопросы

И очень, кажется, сердит.

Свою тетрадь перелистал он -

Расчетов желтые листы:

Его постройке не хватало

Полета в небо. Высоты!

Бородку, узкую, как редька,

Худыми пальцами суча,

Он не видал, что сзади Федька

Глядит в тетрадь из-за плеча.

Чтобы понятнее сказаться,

Руками Федька сделал знак

И знаменитому пизанцу

По-русски молвил: «Слышь! Не так!»

И ноготь Федькин, тверд и грязен,

По чертежу провел черту,

И Барбарини, старый фрязин,

Узрел в постройке высоту!

 

И он сказал, на зависть прочим,

Что Конь - весьма способный скиф,

Он может быть отличным зодчим,

Секреты дела изучив.

И передал ему изустно

Своей науки тайны все,

Свое прекрасное искусство

В его расчетливой красе!

 

7

 

И строил Конь. Кто виллы в Лукке

Покрыл узорами резьбы?

В Урбино чьи большие руки

Собора вывели столбы?

Чужому богу на погребу

Кто, безыменен и велик,

В Кастелламаре вскинул к небу

Аркады светлых базилик?

В Уффици ратуши громады

Отшлифовала чья ладонь?..

На них повсюду выбить надо:

«Российский мастер Федор Конь».

Одни лишь сны его смущали,

Вселяя в душу маету.

На сердце камень ощущая,

Он пробуждался весь в поту.

Порою, взор его туманя

Слезой непрошеной во сне,

Ему курная снилась баня,

Сорока на кривой сосне.

И будто он походкой валкой

Приходит в рощу по дрова.

А там зима сидит за прялкой

И сыплет снег из рукава,

И словно он стоит в соборе

И где-то певчие поют

Псалом о странствующих в море,

Блуждающих в чужом краю.

И девки снились. Не отселе,

А те, что выйдут на лужок

И на подножку карусели

Заносят красный сапожок.

И, правду молвить, снилась тоже

Жена, ревущая навзрыд,

И двор, что звездами горожен,

А сверху синим небом крыт.

Но самый горький, самый страшный

Ему такой видался сон:

Всё, что он строит - стены, башни, -

В Москве как будто строит он!

И звал назад с могучей силой

Ночного моря синий вал...

Неярких снов России милой

Еще никто не забывал!

 

Конь не достроил дом, который

Купило важное лицо,

И, не вылазя из тратторий,

Налег на крепкое винцо.

О нем заботясь, как о сыне,

«Что с вами сталось, милый мой?» -

Спросил у Федьки Барбарини.

И Конь сказал: «Хочу домой!»

«Останьтесь, друг мой! Что вам делать

В снегах без края и конца,

Там, где следы медведей белых

Видны у каждого крыльца?

Мне жалко вас! Я чувством отчим

Готов поклясться в этот час:

Вы станете великим зодчим,

Живя в Италии у нас!»

Но Федька сквозь хмельные слезы

Ответил: «Где я тут найду

Буран, и русские березы,

И снег шесть месяцев в году?»

«Чудак! Зачем вам эти бури?

Тут край весны!» - ответил тот.

И Конь сказал: «Моей натуре

Такой климат не подойдет!»

 

8

 

Конь, воротившись издалече,

Пришел за милостью к царю.

В покое царском дым от свечек

Пятнал вечернюю зарю.

Царь умирал. Обрюзглый, праздный,

Он слушал чтенье псалтыря.

Незаживающие язвы

Покрыли голову царя.

Он высох и лежал в постели,

Платком повязан по ушам,

Но всё глаза его блестели

И взор, как прежде, устрашал.

 

Худой, как перст, как волос, длинный,

Конь бил царю челом. И тот

Промолвил: «Головы повинной

Моя секира не сечет.

А всё ж с немчином дал ты маху! -

Сказал он, глянув на Коня. -

Сбежал он, и за то на плаху

Тащить бы не тебя - меня!

Корысти не ища в боярстве,

Служи мне, как служил вчера,

Занё потребны в государстве

Городовые мастера».

 

И встретил Конь друзей веселых,

Чей нрав и буен и широк,

И услыхал в окрестных селах

Певучий бабий говорок.

В полях кузнечики трещали,

На Клязьму крючник шел с багром,

И, словно выстрел из пищали,

В полях прокатывался гром.

И ветерок свистел, как зяблик,

И коршун в синем небе плыл,

И перепел во ржах прозяблых,

Присев на кочку, бил да бил.

 

И два старинных верных друга,

Что особливо чтят гостей

Из-за моря, - метель да вьюга -

Его пробрали до костей.

И бабы пели в избах тесных,

Скорей похожую на стон,

Одну томительную песню,

Что с колыбели помнил он:

 

«И в середу -

Дождь, дождь,

И в четверг-то -

Дождь, дождь,

А соседи бранятся,

Топорами грозятся...»

 

9

 

Иван помр_е_, послав на плаху

Всех, с кем забыл расчесться встарь.

Когда же бармы Мономаха

Принял смиренный Федор-царь,

Был приставами Конь за вброт

Приведен в Кремль: засыпав рвы,

Царь вздумал строить Белый город -

Кольцо из стен вокруг Москвы.

 

В Кремле стояли рынды немо,

Царь не снимал с креста руки.

Сидели овамо и семо

Седобородые дьяки.

Бояре думные стояли,

В углу дурак пускал кубарь...

«Мне снился вещий сон, бояре!» -

Неспешно начал государь.

Но тут вразвалку, точно дома,

Войдя в палату без чинов,

Сказал, что Федька ждет приема,

Старшой боярин Годунов.

И царь промолвил: «Малый дикий!

Зашиб немчина белым днем.

Ты, Борька, лучше погляди-ка:

Ножа аль гирьки - нет при нем?»

Коня ввели. «Здорово, тезка! -

Сказал кормилец, сев к столу,

И - богородицына слезка -

Лампадка вспыхнула в углу. -

Сложи-ка стенку мне на месте,

Где тын стоял. Чтоб та стена

Держала пушек сто аль двести

И чтоб собой была красна!

Я б и не строил ту ограду:

Расходы, знаешь... то и се...

Да Борька говорит, что надо,

А с ним не спорь, он знает всё!..»

Тут, скорчив кислую гримасу,

Царь служку кликнул: «Слышь! Сходи

В подвал, милок, налей мне квасу

Да тараканов отцеди! -

И продолжал: - Работай с богом!

Потрафишь - наградит казна.

Да денег трать не больно много:

Ведь и казна-то не без дна!»

Он почесал мизинцем темя

И крикнул: «Борька! Слышь, юла:

Потехе - час, а делу - время:

Пошли звонить в колокола!»

Тот с огоньком в очах раскосых

Царю одеться подмогнул,

Оправил шубу, подал посох

И Федьке глазом подмигнул.

И вышел Конь в ночную гнилость

От счастья бледный, как чернец:

Всё, что мечталось, всё, что снилось,

Теперь сбывалось наконец!

 

10

 

Конь строить начал. Трезвый, жесткий,

Он всюду был, всё делал сам:

Рыл котлован, гасил известку,

Железо гнул, столбы тесал.

Его натуре любо было,

Когда согласно, заодно,

Два великана на стропила

Тащили толстое бревно.

Тут в серой туче едкой пыли,

Сушившей руки и лицо,

Худые бабы камень били,

Звучало крепкое словцо,

Там козлы ставили, а дале -

Кирпич возили на возу.

Вверху кричали: «Раз-два, взяли!»

«Полегче!» - ухали внизу.

Конь не сводил с постройки глаза

И, как ни бился он, никак

Не удосужился ни разу

Пойти ни в церковь, ни в кабак.

Зато, сходиться начиная,

Уже над городом видна

Была сквозная, вырезная

Пятисаженная стена.

Конь башню кончил день вчерашний

И отвалить велел леса.

Резной конек Чертольской башни

Уперся шпилем в небеса.

Вся точно соткана из света,

Она стояла так бела,

Что всем казалось: башня эта

Сама по воздуху плыла!

А ночью Конь глядел на тучи

И вдруг, уже сквозь полусон,

Другую башню, много лучше,

В обрывках туч увидел он.

Чудесная, совсем простая,

Нежданно, сквозь ночную тьму,

Резными гранями блистая,

Она привиделась ему...

Придя с утра к Чертольской башне,

Конь людям приказал: «Вали!»

И те с охотою всегдашней,

Кряхтя, на ломы налегли.

Работа шла, но тут на стройку

Явился государев дьяк.

«Ты башню, вор, ломать постой-ка! -

Честил он Федьку так и сяк. -

Царь что сказал? «Ни в коем разе

Сорить деньгами не моги!»

Ужо за то тебе в Приказе

Пропишут, ирод, батоги!»

И Федька Конь в Приказ разбойный,

Стрельцами пьяными влеком,

Неторопливо и спокойно

Пошел за седеньким дьяком.

Спускалась ночь. В застенке стылом

Чадила сальная свеча.

Конь посмотрел в кривое рыло

Приземистого палача,

Взглянул налево и направо,

Снял шапку, в зубы взял ее,

Спустил штаны, прилег на лаву -

И засвистело батожье!..

Конь вышел... Черною стеною

Стояла ночь. Но, как всегда,

Вдали над фряжскою страною

Горела низкая звезда,

И на кремлевской огороже

Стрельцы кричали каждый час:

«Рабы твоя помилуй, боже!

Спаси, святый Никола, нас!»

 

11

 

Когда ж стена, совсем готова,

Обстала всю Москву окрем -

Царь повелел державным словом

Коню опять явиться в Кремль.

Сидел в палате царь Феодор,

Жужжали мухи. Пахла гарь.

«Долгонько ставил стенку, лодырь! -

Сердито молвил государь. -

И дорогонько! Помни, друже:

Христьянству пышность не нужна.

И подешевле и похуже -

А всё стояла б. Всё - стена.

Конешно, много ль смыслит плотник?

Мужик - и вся тут недолга!

И всё ж ты богу был работник

И государю был слуга.

Чай, у тебя с одёжей тонко?

Вот тут шубенка да парча.

Хоть и хорьковая шубенка.

Да с моего зато плеча!

Совсем хорошая одежа,

Один рукав побила моль...

Ну, поцелуй мне ручку. Что же

Молчишь ты? Недоволен, что ль?»

«Доволен, - Конь ответил грубо, -

Хорек - зело вонючий зверь!»

Тут царь, запахивая шубу,

Присел и шибко юркнул в дверь.

 

12

 

И запил Конь. Сперва «Под пушкой»,

Потом в «Царевом кабаке»

Валялся с медною полушкой,

Зажатой в потном кулаке.

Топя тоску в вине зеленом,

«Вся жизнь, - решил он, - прах и тлен!»

Простоволосая гулёна

Не слазила с его колен,

Он стал вожак кабацкой швали,

Был во хмелю непобедим,

Его пропойцы дядей звали

И купно пьянствовали с ним.

Когда, о стол ладонью треснув

Так, что на нем виднелся знак,

Конь запевал срамную песню, -

Орал ту песню весь кабак!

Ему проныра-целовальник

Не поспевал винцо нести:

«Гуляй, начальник! Пей, начальник!

Шуми да денежки плати!»

Конь сыпал медью, не считая:

«Еще! За всё в ответе я!»

И пенным зельем налитая,

Ходила кр_у_гом сулея.

 

Народ, сивухой обожженный,

Буянил, а издалека

Пропойц матери и жены

Глядели в окна кабака.

У каждой муж пьет больно много!

Как раз бы мера! Вот как раз!

Но на дверях белеет строго

Царем подписанный указ.

И говорится в том указе,

Что, дескать, мать или жена

Звать питуха ни в коем разе

Из заведенья не вольна.

И докучать не смеет тоже

Пьянчужке-мужу женка та,

Доколе он сидит в одеже

И не пропился до креста.

Под вечер Федька из кружала,

Шатаясь, вышел по нужде.

Жена просила и дрожала:

«Пойдем, соколик! Быть беде!»

Но Конь ударил шапку _о_ пол,

Рванул рубаху на груди:

«Я только пуговицы пропил

От царской шубы!

Погоди!»

Опять в кабацком смраде кислом,

Где пировала голытьба,

Дым поднимался коромыслом

И всё разгульней шла гульба,

А жены в низкое оконце

Глядели на слепой огонь...

И вновь перед восходом солнца

На воздух вышел Федька Конь.

Кафтан его висел, распорот,

Была разбита голова.

«Жена! Уже я пропил ворот!

Еще остались рукава!»

На третье утро с Федькой рядом

Уселся некий хлюст. Его

Прозвали Кузькой Драным Задом.

Тот Кузька не пил ничего,

А всё пытал хмельного Федьку,

Как тот разжился: «Федька! Ну,

Чего таишься? Слышь! Ответь-ка:

Небось набил себе мошну?

Небось добра полны палаты?

Жена в алмазах! Не как встарь!

Небось и серебра и злата

Тебе отсыпал государь?

Чай, одарил немецким платьем?..»

Тут Конь, молчавший до поры,

Сказал: «От каменного бати

Дождись железной просфоры!»

А Кузька побледнел немножко,

К окну скорехонько шагнул,

Быстрехонько открыл окошко

И тонко крикнул: «Караул!»

Потом, чтоб Федька не ударил,

К стрельцам за спины стал в углу

И произнес: «На государя

Сей тать сказал сейчас хулу!»

И дело Федькино умело

Повел приказный стрикулист.

Сам Годунов читал то дело

И записал на первый лист:

«Пустить на вольную дорогу

Такого вора - не пустяк,

Понеже знает больно много

Сей вор о наших крепостях.

На смуту нынешнюю глядя,

Терпеть буянство не с руки:

Сослать его, смиренья ради,

На покаянье в Соловки!»

 

13

 

Зосима - муж-вероучитель,

Видавший бесы наяву,

Построил честную обитель

На одиноком острову.

Невелика там братья, ибо

Уставом строг тот божий дом.

Монахи ловят в сети рыбу,

Живя апостольским трудом.

Чтоб лучше храм украсить божий,

Разбив подворья там и тут,

Пенькою, солью, лесом, кожей

В миру торговлишку ведут.

Нырки летят на этот остров,

Крылами солнце заслоня...

 

В обитель ту на строгий постриг

Москва отправила Коня.

Дабы греховное веселье

Не приходило в ум ему,

Посажен Федька был не в келью,

А в монастырскую тюрьму.

Там вместо ложа - гроб короткий

И густо переплетено

Тройною ржавою решеткой

Слепое узкое окно.

 

Наутро ключник брат Паисий,

С рассвета трезвый не вполне,

В тюрьму просунул носик лисий,

Спросил, что видел Конь во сне.

И тот ответил: «В этой яме

Без края длится ночь моя!

Мне снилось нынче, что с друзьями

До света в кости дулся я!»

Отец Паисий взял подсвечник,

И, плюнув, дверь захлопнул он:

«Сиди в тюрьме, великий грешник!

Твой сон - богопротивный сон».

Монах не без душка хмельного

Назавтра вновь пришел в тюрьму,

И у Коня спросил он снова,

Что нынче виделось ему.

И Конь ответил: «Инок честный!

Силен, должно быть, сатана.

Мне снился ныне сон прелестный,

Я похудел с такого сна:

Смущая грешника красами,

Зело смазлива и кругла,

Жена, обильна телесами,

В сие узилище вошла».

Паисий молвил: «Я утешен:

Твоя душа еще во тьме,

Но этот сон не так уж грешен!

Ты исправляешься в тюрьме».

Когда ж в окне опять явилось

Его опухшее лицо,

Конь произнес: «Мне нынче снилось,

Что мы с тобою пьем винцо,

Притом винцо из самых лучших...»

Тут из-за двери: «Милый брат! -

Коню ответил пьяный ключник. -

Твой этот сон почти уж свят!

Да мы и все безгрешны, что ли?

Не верь, дружище! Плюнь! Слова?

Надень армяк, пойдем на волю,

Поможешь мне колоть дрова!»

И вышел Конь. Серело море.

Тянулся низкий бережок.

С залетной тучкой слабо споря,

Его неяркий полдень жег.

Летали чайки в тусклом свете,

Вились далекие дымки,

На берегу сушились сети,

Рядком стояли челноки.

Паисий голосом нетрезвым

Срамную песенку тянул.

Конь пнул его тычком железным

И в сеть рыбачью завернул,

Чтоб честный ключник, малый рослый,

Легко распутаться не мог,

Подрясник скинул, сел на весла

И в море оттолкнул челнок.

 

14

 

В Москве был голод этим летом,

К зиме сожрали всех котят.

Болтали, что перед рассветом

Гробы по воздуху летят,

Что вдруг откуда-то лисицы

Понабежали в погреба,

Что в эту ночь на Вражек Сивцев

Падут три огненных столба.

 

Недавно в Угличе Димитрий

Средь бела дня зарезан был,

Но от народа Шуйский хитрый

Об этом деле правду скрыл,

Сказав: «Зело прискорбный случай!

На всё господня воля. Что ж

Поделаешь, когда в падучей

Наткнулось дитятко на нож?»

Но всё же очевидцы были,

И на базарах, с ихних слов,

Сидельцы бабам говорили.

Что промахнулся Годунов.

И Годунову прямо в спину

Шел слух, как ветер по траве,

Что он убил попова сына,

А Дмитрий прячется в Литве.

И, взяв жезлы с орлом двуглавым,

Надев значки на рукава,

Вели ярыжек на облаву

Людей гулящих пристава.

С утра валило мокрым снегом.

Шла ростепель. И у воды,

В кустарнике, где заяц бегал,

Остались частые следы.

 

Снег оседал, глубок и тяжек.

Глухой тропинкой ввечеру

Брели стрельцы ловить бродяжек

В густом Серебряном бору.

Там, словно старая старушка,

Укрывшись в древних сосен тень,

Стояла ветхая избушка

В платочке снежном набекрень.

Она была полна народом.

В ней шел негромкий разговор.

Раздался стук - и задним ходом

Сигнули в лес за вором вор.

Стрельцы вошли, взломав окошко,

Достали труту и кремня,

Подули на руки немножко

И быстро высекли огня.

Всё было пусто. Скрылись гости.

Но щи дымились в чашке - и

Валялись брошенные кости

У опрокинутой скамьи.

Тараканье на бревнах старых

Ускорило неспешный бег...

Укрыт тряпьем, лежал на нарах,

В похмелье мучась, человек.

Он застонал и, спину гладя,

Присел на лавку, гол и бос.

К худым плечам свисали пряди

Седых нечесаных волос.

Его увидя в тусклом свете,

«Ты кто?» - спросили пристава.

И хриплый голос им ответил:

«Иван, не помнящий родства!»

 

1940

 

Кот

 

На тюфячке, покрытом пылью,

Он припеваючи живет,

Любимец третьей эскадрильи -

Пушистый одноухий кот.

 

Землянка - тесное жилище,

Зато тепла землянка та...

Комэск в селе на пепелище

Нашел бездомного кота.

 

Бывает - полночь фронтовая,

Темно... По крыше дождь сечет...

И вдруг, тихонько напевая,

На стул комэска вспрыгнет кот.

 

Снаружи ветер глухо воет,

В окошке не видать ни зги...

А кот потрется головою

О фронтовые сапоги,

 

И просветлеет взгляд комэска,

Исчезнет складочка у рта.

Как полон золотого блеска

Давно забытый взгляд кота!

 

И кажется, не так уж сыро

И дождь в окно не так стучит.

Уютной песенкою мира

Кота мурлыканье звучит.

 

И словно не в консервной банке

Горит фитиль из волокна,

И мнится, что в пустой землянке

Вот-вот заговорит жена.

 

1943

 

Кофейня

 

...Имеющий в кармане мускус

не кричит об этом на улицах.

Запах мускуса говорит за него.

Саади

 

У поэтов есть такой обычай –

В круг сойдясь, оплёвывать друг друга.

Магомет, в Омара пальцем тыча,

Лил ушатом на беднягу ругань.

 

Он в сердцах порвал на нём сорочку

И визжал в лицо, от злобы пьяный:

«Ты украл пятнадцатую строчку,

Низкий вор, из моего "Дивана"!

 

За твоими подлыми следами

Кто пойдёт из думающих здраво?»

Старики кивали бородами,

Молодые говорили: «Браво!»

 

А Омар плевал в него с порога

И шипел: «Презренная бездарность!

Да минет тебя любовь пророка

Или падишаха благодарность!

 

Ты бесплоден! Ты молчишь годами!

Быть певцом ты не имеешь права!»

Старики кивали бородами,

Молодые говорили: «Браво!»

 

Только некто пил свой кофе молча,

А потом сказал: «Аллаха ради!

Для чего пролито столько жёлчи?»

Это был блистательный Саади.

 

И минуло время. Их обоих

Завалил холодный снег забвенья.

Стал Саади золотой трубою,

И Саади слушала кофейня.

 

Как ароматические травы,

Слово пахло мёдом и плодами,

Юноши не говорили: «Браво!»

Старцы не кивали бородами.

 

Он заворожил их песней птичьей,

Песней жаворонка в росах луга...

У поэтов есть такой обычай –

В круг сойдясь, оплёвывать друг друга.

 

1936

 

Красота

 

Эти гордые лбы винчианских мадонн

Я встречал не однажды у русских крестьянок,

У рязанских молодок, согбённых трудом,

На току молотивших снопы спозаранок.

 

У вихрастых мальчишек, что ловят грачей

И несут в рукаве полушубка отцова,

Я видал эти синие звёзды очей,

Что глядят с вдохновенных картин Васнецова.

 

С большака перешли на отрезок холста

Бурлаков этих репинских ноги босые...

Я теперь понимаю, что вся красота –

Только луч того солнца, чьё имя – Россия!

 

5 сентября 1942

 

Кремль

 

В тот грозный день, который я люблю,

Меня почтив случайным посещеньем,

Ты говорил, я помню, с возмущеньем:

«Большевики стреляют по Кремлю».

Гора до пят взволнованного сала -

Ты ужасался... Разве знает тля,

Что ведь не кистью на стене Кремля

Свои дела история писала.

В тот год на землю опустилась тьма

И пел свинец, кирпичный прах вздымая.

Ты подметал его, не понимая,

Что этот прах - история сама...

Мы отдаем покойных власти тленья

И лишний сор - течению воды,

Но ценим вещь, раз есть на ней следы

Ушедшего из мира поколенья,

Раз вещь являет след людских страстей -

Мы чтим ее и, с книгою равняя,

От времени ревниво охраняя,

По вещи учим опыту детей.

А гибнет вещь - нам в ней горька утрата

Ума врагов и смелости друзей.

Так есть доска, попавшая в музей

.Лишь потому, что помнит кровь Марата.

И часто капли трудового пота

Стирает мать. Приводит в Тюильри

Свое дитя и говорит: «Смотри -

Сюда попала пуля санкюлота...»

Пустой чудак, умерь свою спесивость,

Мы лучше знаем цену красоты.

Мы сводим в жизнь прекрасное, а ты?

Привык любить сусальную красивость...

Но ты решил, что дрогнула земля

У грузных ног обстрелянного зданья.

Так вслушайся: уже идут преданья

О грозных башнях Красного Кремля.

 

1928

 

Кровинка

 

Родная кровинка течет в ее жилах,

И больно – пусть век мою слабость простит

От глаз ее жалких, от рук ее милых

Отречься и память со счетов скостить.

 

Выветриваясь, по куску выпадая,

Душа искрошилась, как зуб, до корня.

Шли годы, и эта ли полуседая,

Тщедушная женщина – мать у меня?

 

Убогая! Где твоя прежняя сила?

Какая дорога в могилу свела?

Влюблялась, кисейные платья носила,

Читала Некрасова, смуглой была.

 

Растоптана зверем, чье прозвище – рынок,

Раздавлена грузом матрасов и соф,

Сгорела на пламени всех керосинок,

Пылающих в недрах кухонных Голгоф.

 

И вот они – вечная песенка жалоб,

Сонливость, да втертый в морщины желток,

Да косо, по–волчьи свисающий на лоб,

Скупой, грязноватый, седой завиток.

 

Так попусту, так бесполезно и глупо

Дотла допылала твоя красота!

Дымящимся паром кипящего супа

Весь мир от тебя заслонила плита!

 

В истрепанных туфлях, потертых и рыжих,

С кошелкой, в пальто, что не греет души,

Привыкла блуждать между рыночных выжиг,

Торгуясь, клянясь, скопидомя гроши.

 

Трудна эта доля, и жребий не сладок:

Пугаться трамваев, бояться людей,

Толкаться в хвостах продуктовых палаток,

Среди завсегдатаев очередей.

 

Но желчи не слышно в ее укоризне,

Очаг не наскучил ей, наоборот:

Ей быть и не снилось хозяйкою жизни,

Но только властительницей сковород.

 

Она умоляет: «Родимый, потише!..

Живи не спеша, не волнуйся, дитя!

Давай проживем, как подпольные мыши,

Что ночью глубокой в подвалах свистят!»

 

Затем, что она исповедует примус,

Затем, что она меж людьми как в лесу, –

Мою угловатую непримиримость

К мышиной судьбе я, как знамя, несу.

 

Мне хочется расколдовать ее морок,

Взять под руку мать, как слепое дитя,

От противней чадных, от жирных конфорок

Увесть ее на берег мира, хотя

 

Я знаю: он будет ей чуден и жуток,

Тот солнечный берег житейской реки...

Слепую от шор, охромевшую в путах,

Я всё ж поведу ее, ей вопреки!

 

1933

 

 

Кровь

 

Белый цвет вишневый отряхая,

Стал Петро перед плетнем коханой.

Он промолвил ей, кусая губы:

«Любый я тебе или не любый?

Прогулял я трубку–носогрейку,

Проиграл я бритву–самобрейку.

Что ж! В корчме поставлю шапку на кон

И в леса подамся к гайдамакам!»

 

«Уходи, мужик, – сказала Ганна.–

Я кохаю не тебя, а пана.–

И шепнула, сладко улыбаясь:

– Кровь у пана в жилах – голубая!»

 

Два денька гулял казак. На третий

У криницы ночью пана встретил

И широкий нож по рукоятку

Засадил он пану под лопатку.

 

Белый цвет вишневый отряхая,

Стал Петро перед плетнем коханой.

А у Ганны взор слеза туманит,

Ганна руки тонкие ломает.

«Ты скажи, казак, – пытает Ганна, –

Не встречал ли ты дорогой пана?»

 

Острый нож в чехле кавказском светел.

Отвечает ей казак: «Не встретил».

Нож остер, как горькая обида.

Отвечает ей казак: «Не видел».

Рукоятка у ножа резная.

Отвечает ей казак: «Не знаю.

Только ты пустое толковала,

Будто кровь у пана – голубая!»

 

1936

 

Крылечко

 

Крылечко, клумбы, хмель густой

И локоть в складках покрывала.

- Постой, красавица, постой!

Ведь ты меня поцеловала? -

Крылечко спряталось в хмелю;

Конек, узорные перила.

- Поцеловала. Но «люблю»

Я никому не говорила.

 

1926

 

Крым

 

Старинный друг, поговорим,

Старинный друг, ты помнишь Крым?

Вообразим, что мы сидим

Под буком темным и густым.

Медуз и крабов на мели

Босые школьники нашли,

За волнорезом залегли

В глубоком штиле корабли,

А море, как веселый пес,

Лежит у отмелей и кос

И быстрым языком волны

Облизывает валуны.

Звезда похожа на слезу,

А кипарисы там, внизу,

Как две зеленые свечи

В сандалом пахнущей ночи.

Ты закурил и говоришь:

«Как пахнет ночь! Какая тишь!

Я тут уже однажды был,

Но край, который я любил,

Но Крым, который мне так мил,

Я трехдюймовками громил.

Тогда, в двадцатом, тут кругом

Нам каждый камень был врагом,

И каждый дом, и каждый куст...

Какая перемена чувств!

Ведь я теперь на берегу

Окурка видеть не могу,

Я веточке не дам упасть,

Я камешка не дам украсть.

Не потому ль, что вся земля –

От Крыма и до стен Кремля,

Вся до последнего ручья –

Теперь ничья, теперь моя?

Пусть в ливадийских розах есть

Кровь тех, кто не успел расцвесть,

Пусть наливает виноград

Та жизнь, что двадцать лет назад

Пришла, чтоб в эту землю лечь, –

Клянусь, что праздник стоит свеч!

Смотри! Сюда со связкой нот

В пижаме шелковой идет

И поднимает скрипку тот,

Кто грыз подсолнух у ворот.

Наш летний отдых весел, но,

Играя в мяч, идя в кино,

На утлом ялике гребя,

Борясь, работая, любя,

Как трудно дался этот край,

Не забывай, не забывай!..»

Ты смолк. В потемках наших глаз

Звезда крылатая зажглась.

А море, как веселый пес,

Лежит у отмелей и кос,

Звезда похожа на слезу,

А кипарисы там, внизу,

Нам светят, будто две свечи,

В сандалом пахнущей ночи...

Тогда мы выпили до дна

Бокал мускатного вина, –

Бокал за Родину свою,

За счастье жить в таком краю,

За то, что Кремль, за то, что Крым

Мы никому не отдадим.

 

1935

 

Кувшин

 

«Приди, благодари и пей» -

Так говорил кувшин безмолвный.

Гостеприимный сын степей

Принес его, водою полный,

На перепутье двух дорог,

Ползущих мертвенной пустыней,

Где сох ковыль и травы жег

Небесный свод пустой и синий.

А мимо в дальние места

Верблюды шли. И не однажды

Тянули жадные уста

Кочевники в порыве жажды

К его изогнутым краям.

Едва желанье утоляя.

И дальше шли, глоток друзьям

Или верблюдам оставляя.

Глоток не охлаждает уст,

Но влага изошла. И ныне

Нежданно оказался пуст

Кувшин, оставленный в пустыне.

 

1927

 

Кукла

 

Ни слова сквозь грохот не слышно!..

Из дома, где мирно спала,

В убежище девочка вышла

И куклу с собой принесла.

 

Летят смертоносные птицы,

Ослепшие в прожекторах!

У женщин бескровные лица,

В глазах у них горе и страх.

 

И в этой семье сиротливой,

Что в щели отбоя ждала,

По совести, самой счастливой

Тряпичная кукла была!

 

О чем горевать этой кукле?

Ей тут безопаснее всех:

Торчат ее рыжие букли,

На толстых губах ее смех...

 

«Ты в силах, - спросил я, - смеяться?»

И, мнится, услышал слова:

«Я кукла. Чего мне бояться?

Меня не убьют. Я мертва».

 

24 сентября 1941

 

Кукла

 

Как темно в этом доме!

Тут царствует грузчик багровый,

Под нетрезвую руку

Тебя колотивший не раз...

На окне моём – кукла.

От этой красотки безбровой

Как тебе оторвать

Васильки загоревшихся глаз?

 

Что ж!

Прильни к моим стёклам

И красные пальчики высунь...

Пес мой куклу изгрыз,

На подстилке её теребя.

Кукле – много недель!

Кукла стала курносой и лысой.

Но не все ли равно?

Как она взволновала тебя!

 

Лишь однажды я видел:

Блистали в такой же заботе

Эти синие очи,

Когда у соседских ворот

Говорил с тобой мальчик,

Что в каменном доме напротив

Красный галстучек носит,

Задорные песни поёт.

 

Как темно в этом доме!

Ворвись в эту нору сырую

Ты, о время моё!

Размечи этот нищий уют!

Тут дерутся мужчины,

Тут женщины тряпки воруют,

Сквернословят, судачат,

Юродствуют, плачут и пьют.

 

Дорогая моя!

Что же будет с тобой?

Неужели

И тебе между них

Суждена эта горькая часть?

Неужели и ты

В этой доле, что смерти тяжеле,

В девять – пить,

В десять – врать

И в двенадцать –

Научишься красть?

 

Неужели и ты

Погрузишься в попойку и в драку,

По намёкам поймёшь,

Что любовь твоя –

Ходкий товар,

Углем вычернишь брови,

Нацепишь на шею – собаку,

Красный зонтик возьмёшь

И пойдёшь на Покровский бульвар?

 

Нет, моя дорогая!

Прекрасная нежность во взорах

Той великой страны,

Что качала твою колыбель!

След труда и борьбы –

На руке её известь и порох,

И под этой рукой

Этой доли –

Бояться тебе ль?

 

Для того ли, скажи,

Чтобы в ужасе,

С чёрствою коркой

Ты бежала в чулан

Под хмельную отцовскую дичь, –

Надрывался Дзержинский,

Выкашливал лёгкие Горький,

Десять жизней людских

Отработал Владимир Ильич?

 

И когда сквозь дремоту

Опять я услышу, что начат

Полуночный содом,

Что орёт забулдыга-отец,

Что валится посуда,

Что голос твой тоненький плачет, –

О терпенье моё!

Оборвешься же ты наконец!

 

И придут комсомольцы,

И пьяного грузчика свяжут,

И нагрянут в чулан,

Где ты дремлешь, свернувшись в калач,

И оденут тебя,

И возьмут твои вещи,

И скажут:

«Дорогая!

Пойдём,

Мы дадим тебе куклу.

Не плачь!»

 

1932

 

Кукушка

 

Утомленные пушки

В это утро молчали.

Лился голос кукушки,

Полный горькой печали.

Но ее кукованье

Не считал, как бывало,

Тот, кому этой ранью

Встарь она куковала.

Взорван дот в три наката,

Сбита ели макушка...

Молодого солдата

Обманула кукушка!

 

Лето 1943 г.

 

 

Кукушка (Стоял на полянке, заросшей ...)

 

Стоял на полянке, заросшей травой,

Фашистский солдат у лесного завала.

И вдруг на сосне над его головой

Кукушка незримая закуковала.

- Ответь, - он спросил, - сколько жить мне сулит

Твое кукованье, лесная болтушка? -

- Пока моя пуля к тебе долетит! -

Ответила с дерева басом «кукушка».

 

24 декабря 1943

 

Летчики играют в волейбол

 

Близок фронт. Тревожен отдых краткий.

Смотрит ввысь зенитки тонкий ствол.

У КП на маленькой площадке

Летчики играют в волейбол.

 

Передышки считаны минуты:

Вдалеке уже гудят винты...

Летчики снимают парашюты,

Ставят в ряд неловкие унты.

 

Тот - с бомбежки, этот - из разведки.

Боя блеск в глазах еще горяч!

И летает над потертой сеткой

Беззаботный волейбольный мяч.

 

А в кустах горячка подготовки:

По тропинкам техники снуют,

Разноцветные несут листовки,

Бомбы к самолетам подают.

 

И звучит команда в роще редкой

Меж пустых, давно забытых дач.

Сиротеют на площадке - сетка

И веселый волейбольный мяч...

 

Мяч забытый подождет немножко:

Отдых кончен. Летчики в бою.

Через час придут они с бомбежки

И окончат партию свою!

 

1943

 

* * *

 

Любезный читатель!  Вы мрак, вы загадка.

Еще не снята между нами рогатка.

Лежит моя книжка под Вашей рукой.

Давайте знакомиться! Кто Вы такой?

Быть может, Цека посылает такого

В снега, в экспедицию «Сибирякова»,

А может быть, чаю откушав ко сну,

Вы дурой браните больную жену.

Но нет, Вы из первых. Вторые скупее,

Вы ж царственно бросили 20 копеек,

Раскрыли портфель и впихнули туда

Пять лет моей жизни, два года труда.

И если Вас трогают рифмы, и если

Вы дома удобно устроитесь в кресле

С покупкой своей, что дешевле грибов, –

Я нынче же Вам расскажу про любовь

Раскосого ходи с работницей русской,

Китайца роман с белобрысой Маруськой,

Я Вам расскажу, как сварили Христа,

Как Байрон разгневанный сходит с холста,

Как к Винтеру рыбы ввалились гурьбою,

Как трудно пришлось моему Балабою,

Как шлет в контрразведку прошенье мужiк

И как мой желудок порою блажит.

Порой в одиночку, по двое, по трое,

Толпою пройдут перед Вами герои,

И каждый из них принесет Вам ту злость,

Ту грусть, что ему испытать довелось,

Ту радость, ту горечь, ту нежность, тот смех,

Что всех их роднит, что связует их всех.

Толпа их... Когда, побеседовав с нею,

Читатель, Вам станет немного яснее,

Кого Вам любить и кого Вам беречь,

Кого ненавидеть и чем пренебречь, –

За выпись в блокноте, за строчку в цитате,

За добрую память – спасибо, читатель!..

Любезный читатель! А что, если Вы

Поклонник одной лишь «Вечерней Москвы»,

А что, если Вы обыватель и если

Вас трогают только романы Уэдсли.

Увы! Эта книжка без хитрых затей!

Тут барышни не обольщают детей,

Решительный граф, благородный, но бедный,

Не ставит на карту свой перстень наследный,

И вкруг завещания тайного тут

Скапен с Гарпагоном интриг не плетут!..

Двугривенный Ваш не бросайте без цели,

Купите–ка лучше коробочку «Дели».

Читать эту книжку не стоит труда:

Поверьте, что в ней пустячки, ерунда.

 

1932

 

Любовь

 

Щекотка губ и холодок зубов,

Огонь, блуждающий в потемках тела,

Пот меж грудей... И это есть – любовь?

И это всё, чего ты так хотела?

 

Да! Страсть такая, что в глазах темно!

Но ночь минует, легкая, как птица...

А я–то думал, что любовь – вино,

Которым можно навсегда упиться!

 

1936

о любви

 

Мастер

 

Склонясь над червонной солонкой,

Узорную травишь резьбу,

Запрятав седины под тонкий

Серебряный венчик на лбу.

На медный чеканенный кубок

Античные врежешь слова,

Чету полногрудых голубок

И пасть разъяренного льва.

Пускай голубой кислотою

Изъедены пальцы твои,

Зато чешуей золотою

Блистает головка змеи.

И разве не щедрая плата -

Вливать, осторожно дыша,

Густое тягучее злато

В граненую форму ковша?

Чтоб славили гости Калифа

Священное имя твое,

По крыльям свирепого грифа

Узнав золотое литье.

 

1927

 

Мать

 

Любимого сына старуха в поход провожала,

Винцо подносила, шелковое стремя держала.

Он сел на коня и сказал, выезжая в ворота:

«Что ж! Видно, такая уж наша казачья работа!

Ты, мать, не помри без меня от докуки и горя:

Останусь в живых — так домой ворочусь из–за моря.

Жди в гости меня, как на север потянутся гуси!..»

«Ужо не помру!— отвечала старуха.— Дождуся!»

Два года она простояла у тына. Два года

На запад глядела: не едет ли сын из похода?

На третьем году стала смерть у ее изголовья.

«Пора!— говорит.— Собирайся на отдых, Прасковья!»

Старуха сказала: «Я рада отдать тебе душу,

Да как я свою материнскую клятву нарушу?

Покуда из дома хлеб–соль я не вынесу сыну,

Я смертное платье свое из укладки не выну!»

Тут смерть поглядела в кувшин с ледяною водою.

«Судьбина,— сказала,— грозит ему горькой бедою:

В неведомом царстве, где небо горячее сине,

Он, жаждой томясь, заблудился в безводной пустыне.

Коль ты мне без спору отдашь свое старое тело,

Пожалуй, велю я, чтоб тучка над ним пролетела!»

И матери слезы упали на камень горючий,

И солнце над сыном затмилось прохладною тучей.

И к влаге студеной припал он сухими губами,

И мать почему–то пришла удалому на память.

И смерть закричала: «Ты что ж меня, баба, морочишь?

Сынка упасла, а в могилу ложиться не хочешь?»

И мать отвечала: «Любовь, знать, могилы сильнее!

На что уж ты — сила, а что ты поделаешь с нею?

Не гневайся, матушка. Сядь. Подожди, коли хочешь,

Покуда домой из похода вернется сыночек!»

Смерть глянула снова в кувшин с ледяною водою.

«Судьбина,— сказала,— грозит ему новой бедою:

Средь бурного моря сынок твой скитается ныне,

Корабль его тонет, он гибнет в глубокой пучине.

Коль ты мне без спору отдашь свою грешную душу,

Пожалуй, велю я волне его кинуть на сушу!»

И смерть замахнулась косой над ее сединою.

И к берегу сына прибило могучей волною,

И он заскучал по родному далекому дому

И плетью своей постучал в подоконник знакомый.

«Ну!— молвила смерть.— Я тут попусту времечко трачу!

Тебе на роду написали, я вижу, удачу.

Ты сыну, не мне, отдала свою душу и тело.

Так вот он стучится. Милуй же его, как хотела!»

 

1944

 

МАТЬ

 

Война пройдет — и слава богу.

Но долго будет детвора

Играть в «воздушную тревогу»

Среди широкого двора.

 

А мужики, на бревнах сидя,

Сочтут убитых и калек

И, верно, вспомнят о «планиде»,

Под коей, дескать, человек.

 

Старуха ж слова не проронит!..

Отворотясь, исподтишка

Она глаза слепые тронет

Каймою черного платка...

 

 

* * *

 

Месяц однорогий

Выплыл, затуманясь.

По степной дороге

Проходил германец.

 

С древнего кургана

В полусвете слабом

Скалилась нагая

Каменная баба.

 

Скиф ладонью грубой

В синем Заднепровье

Бабе мазал губы

Вражескою кровью.

 

Из куска гранита

Высечены грубо,

Дрогнули несыто

Идоловы губы.

 

Словно карауля

Жертву среди ночи,

На врага взглянули

Каменные очи.

 

Побежал германец

По степной дороге,

А за ним хромали

Каменные ноги.

 

Крикнул он, шатаясь,

В ужасе и в муке,

А его хватали

Каменные руки...

 

Зорька на востоке

Стала заниматься.

Волк нашел в осоке

Мертвого германца.

 

3 июня 1945

 

Мороз на стеклах

 

На окнах, сплошь заиндевелых,

Февральский выписал мороз

Сплетенье трав молочно–белых

И серебристо–сонных роз.

 

Пейзаж тропического лета

Рисует стужа на окне.

Зачем ей розы? Видно, это

Зима тоскует о весне.

 

7 февраля 1943

про зиму

 

Мост Екатеринослава

 

Мой хмурый мост угрюмого Днепровья,

Тебя я долго-долго не встречал.

У города, опоенного кровью,

Легла твоя гранитная печаль.

Я не вернусь... А ты не передвинешь

На этот север хмурые быки.

Ты сторожишь в моей родной долине

Глухую гладь моей большой реки.

Я многое забыл. Но все же память,

Которая дрожит, как утренний туман,

Навеки уплыла над хмурыми домами

На дальний юг, на голубой лиман.

Я помню дни. Они легли, как глыбы,

Глухие дни у баррикад врага.

И ты вздохнул. И этот вздох могли бы ль

Не повторить родные берега?

Звезда взошла и уплыла над далью,

Волна журчит и плещет у борта.

Но этот вздох, перезвучавший сталью,

Еще дрожит у колоннад моста.

Она легла, земная грусть гранита,

Она легла и не могла не лечь

На твой бетон, на каменные плиты.

На сталь и ржавь твоих гранитных плеч.

А глубь всплыла и прилегла сердито,

К твоим быкам прильнула, как сестра.

Прилег и ты, и ты умолк забытый,

Старел и стыл на черном дне Днепра.

Прошли года, и города замолкли,

Гремя и строясь в новые полки.

А ты мечтал на грязном дне реки,

Как ветеран, - тебе не в этот полк ли?

И шаг времен тебя швырнул на знамя:

«Тебя, мол, брат, недостает в борьбе!» -

И как во мне, в других воскресла память

О дорогом, о каменном тебе.

И вот пришли, перевернули трапы,

Дымки горнов струили серебро,

А ты напряг свои стальные лапы

И вновь проплыл над голубым Днепром.

Здорово, мост, калека Заднепровья!

Тебе привет от заводских ребят...

 

Прошли года. Но ты расцвел здоровьем,

И живы те, кто выручил тебя.

 

1926

 

Мы - Родины солдаты

 

По смерти близких -

Учит нас война

Вести счет дням без отдыха и сна,

По шрамам -

Битв мы вспоминаем даты,

Мы - Родины бесстрашные солдаты.

У каждого из нас была семья,

Был дом,

Смеялось счастье в нем,

Сияло солнце в нем...

Домов лишились мы.

В ночи на карауле

Мы видим вместо звезд светящиеся пули,

Нам даже лунный свет претит в полночный час:

Он - лишний,

Он во мгле демаскирует нас.

В окопах мы живем

В ненастье,

В снег,

Во вьюгу.

Нам бороды побрить нет времени друг другу.

Забыли мы любовь...

Но что нам в нашей жизни,

Когда затмили день враги у нас в отчизне?

К чему нам солнца свет,

Который не для всех?

Что смех,

Когда звучит немногим этот смех?

Мы, мстя за всех, идем по вражескому следу,

Чтоб встретить на пути

Иль смерть,

Или победу.

Решимости полны, мы в смертный бой идем,

Чтоб от лихих врагов освободить наш дом.

Вот так-то мы живем, -

Далеко от родни,

По умершим друзьям считая наши дни,

По шрамам -

Битв припоминая даты,

Мы -

Родины бесстрашные солдаты.

 

23 августа 1943

 

Мы помним, Родина!

 

Всех прочих богаче и краше,

На целую землю одна

Стояла, как полная чаша,

Советская наша страна!

 

Впервые за долгие годы

Слились в нашем вольном краю

Забывшие распри народы

В одну трудовую семью.

 

Трудились и жили затем ли

Мы, дети Советской земли,

Чтоб эту свободную землю

На рабство враги обрекли?

 

Нет! В дыме сражений кровавых

Мы помним, о, Родина-мать,

Наш долг и высокое право -

Свободу твою защищать!

 

Во дни этой грозной годины

Мы все меж собою - друзья.

Как сталь, и крепка, и едина

Советских народов семья!

 

Врагам ничего не прощая,

Несем мы им кару и суд.

Мы братьям своим возвращаем

Их право на счастье и труд!

 

5 декабря 1943

 

Мышонок

 

Что ты приходишь, горбатый мышонок,

В комнату нашу в полуночный час?

Сахарных крошек и фруктов сушеных

Нет и в помине в буфете у нас.

 

Бедный мышонок! Из кухонь соседних,

Верно, тебя выгоняют коты.

Знаешь ли? Мне, мой ночной собеседник,

Кажешься слишком доверчивым ты!

 

Нрав домработницы нашей - не кроткий:

Что, коль незваных гостей не любя,

Вдруг над тобой занесет она щетку

Иль в мышеловку изловит тебя?..

 

Ты поглядел, словно вымолвить хочешь:

«Жаль расставаться с обжитым углом!»,

Словно согреться от холода ночи

Хочешь моим человечьим теплом.

 

Чудится мне, одиночеством горьким

Блещут чуть видные бусинки глаз.

Не потому ли из маленькой норки

Ты и выходишь в полуночный час?..

 

Что ж! Пока дремлется кошкам и людям

И мышеловок не видно вокруг, -

Мы с тобой все наши беды обсудим,

Мой молчаливый, мой маленький друг!

 

Я - не гляди, что большой и чубатый, -

А у соседей, как ты, не в чести.

Так приходи ж, мой мышонок горбатый,

В комнату к нам - и подольше гости!

 

16 мая 1945 г.

 

На кладбище возле домика...

 

На кладбище возле домика

Весна уже наступила:

Разросшаяся черемуха,

Стрекающая крапива.

 

На плитах щербатых каменных

Любовники ночью синей

Опять возжигают пламенник

Природы неугасимой.

 

Так трется между жерновами

Бессмертный помол столетий...

Наверное, скоро новые

В поселке заплачут дети.

 

2 июня 1945

 

 

На погост завернула дорога...

 

На погост завернула дорога,

Белый крест осенила сосна...

Ну, приятель! Теперь ни тревога,

Ни бомбежка тебе не страшна.

 

Как бы звонко сирены ни пели, -

Из-под этой косматой сосны

Ты не встанешь: могильные щели

Не боятся воздушной волны.

 

Хороши блиндажи гробовые!

И когда начинается бой, -

Что таиться? - Судьбою живые

Поменяться готовы с тобой.

 

1941

 

На фронт

 

Теперь весь мир пошел враскачку,

Шатаясь, как хмельной...

Сошлись приятели на дачку,

Чтоб выпить по одной.

 

Они велели гармонисту

Наяривать матлот.

Гармонь прервет то дальний выстрел,

То близкий самолет.

 

А пареньки пьяны немножко:

На фронт им скоро... Что ж!

Им невдомек, что рев гармошки

На реквием похож.

 

1941

 

Надежное бомбоубежище

 

С грозного неба

В немецкий лоб

Сыплются бомбы

Со свистом режущим,

И убеждается фриц,

Что гроб -

Самое лучшее бомбоубежище!

 

22 декабря 1943

 

* * *

 

Л. К.

 

Нам, по правде сказать, в этот вечер

И развлечься–то словно бы нечем:

Ведь пасьянс — это скучное дело,

Книги нет, а лото надоело...

Вьюга, знать, разгуляется к ночи:

За окошком ненастье бормочет,

Ветер что–то невнятное шепчет...

Завари–ка ты чаю покрепче,

Натурального чаю, с малиной:

С ним и ночь не покажется длинной!

Да зажги в этом сумраке хмуром

Лампу ту, что с большим абажуром.

У огня на скамеечке низкой

Мы усядемся тесно и близко

И, чаек попивая из чашек,

Дай–ка вспомним всю молодость нашу,

Всю, от ветки персидской сирени

(Положи–ка мне ложку варенья).

Вспомню я,— мы теперь уже седы,—

Как ты раз улыбнулась соседу,

Вспомнишь ты,— что уж нынче за счеты,—

Как пришел под хмельком я с работы,

Вспомним ласково, по–стариковски,

Нашей дочери русые коски,

Вспомним глазки сынка голубые

И решим, что мы счастливы были,

Но и глупыми всё же бывали...

Постели–ка ты мне на диване:

Может, мне в эту ночь и приснится,

Что ты стала опять озорницей!

 

5 июля 1945

 

* * *

 

Начинается ростепель марта,

И скворец запевает — он жив...

Ты лежишь под гвардейским штандартом,

Утомленные руки сложив.

 

Ты устал до кровавого пота!

Спи ж спокойно. Ты честно, родной,

Отработал мужскую работу,

Что в пароде зовется — войной.

 

Мы холодные губы целуем,

Шлем тебе наш прощальный салют,

В том колхозе, что мы отвоюем,

Твоим именем клуб назовут.

 

Наши девушки будут в петлице

Твой портрет в медальоне носить,

О тебе тракторист смуглолицый

Запоет, выйдя траву косить.

 

Ты недаром на вражьи твердыни

Шел за землю родимую в бой:

Ты навеки становишься ныне

Сам родимою нашей землей!

 

Чисто гроба остругана крышка,

Выступает смола на сосне...

Синеглазый вихрастый мальчишка

По ночам тебя видит во сне:

 

Он к отцу на колени садится

И ею заряжает ружье...

Спи, товарищ! Он будет гордиться,

Что наследовал имя твое.

 

1943

про войну

 

* * *

 

Не дитятко над зыбкою

Укачивает мамушка —

Струится речкой шибкою

Людская кровь по камушкам.

 

Сердца врагов не тронутся

Кручиною великою.

Пусть сыч с высокой звонницы

Беду на них накликает,

 

Чтоб сделались им пыльными

Пути–дороги узкие,

Крестами надмогильными

Березы стали русские.

 

Пускай им ноги свяжутся

В пути сухими травами,

Ключи в лесу покажутся

В горячий день — кровавыми,

 

Костры горят холодными,

Негреющими искрами,

В узилища подводные

Утащат реки быстрые,

 

Вся кровь по капле вытечет,

Тупым ножом отворена,

Пусть злые клювы выточат

О черепа их вороны.

 

Над головами ведьмою

Завоет вьюга русская,

Одни волки с медведями

Глядят в их очи тусклые.

 

Чертополох качается

В степи над их курганами,

Червяк — и тот гнушается

Телами их погаными.

 

1941

 

Не до жиру, быть бы живу

 

Наглый немец

шел по миру

И жирел,

гребя наживу.

Нынче немцу

не до жиру:

Самому хоть

быть бы живу!

 

18 ноября 1943

 

 

Не печалься!

 

Не печалься!

Скоро, очень скоро

Возвратится мирное житье:

Из Уфы вернутся паникеры

И тотчас забудут про нее.

 

Наводя на жизнь привычный глянец,

Возвратят им старые права,

Полноту, солидность и румянец

Им вернет ожившая Москва.

 

Засияют окна в каждом доме,

Патефон послышится вдали...

Не печалься: всё вернется - кроме

Тех солдат, что в смертный бой пошли.

 

3 марта 1942

 

Непогодь

 

Сегодня выпал день хороший:

С утра осенний дождик льет.

Теряя в слякоти калоши,

Идет по улицам народ.

 

Туман висит у самых кровель,

Густой и белый, словно чад.

И с гулом падающих бревен

В Москве зенитки не стучат.

 

Конечно, вечером сегодня

Не вспыхнет ни одна звезда!

И, расхрабрившись, точно ходят

По расписанью поезда.

 

Бранить погоду нет причины, -

Остались немцы на мели.

Недаром выбрились мужчины

И дамы брови подвели.

 

В трамвае слышатся остроты,

Друг друга бабы не честят.

Всем ясно: вражьи самолеты

Сегодня к нам не прилетят!

 

27 октября 1941

 

Нет!

 

Вон та

Недалекая роща,

Вся в гнездах

Крикливых грачей,

И холм этот,

Кашкой заросший,—

Уж если не наш он,

Так чей?

 

Поди

И на старом кладбище

Родные могилы спроси:

Ужель тебе

Сирым и нищим

Слоняться опять

По Руси?

 

Неужто

Наш кряжистый прадед,

Татарскую

Смявший басму,

Сказал бы:

«Пусть судит и рядит

Чужак

В моем крепком дому»?

 

Затем ли

Над зыбкою с лаской

Склонялась

Румяная мать,

Чтоб перед солдатом

Германским

Шапчонку

Мальчишке ломать?

 

К тому ли

Наш край нами нажит,

Чтоб жег его

Злобный сосед?..

Спроси —

И народ тебе скажет

Тысячеголосое:

Нет!

 

6 мая 1942

 

Ночной плач

 

На дворе - осенней ночи гнилость,

Затрещал сверчок. Огонь погас.

Мой хороший! Что тебе приснилось

В этот самый сумеречный час?

 

Твой мирок не то, что наш, громоздкий:

Весь его рукой накрыть легко.

В нем из розовой шершавой соски

Теплое струится молочко.

 

Отчего ж дрожат твои ресницы

И дыханье стало тяжело?

Что тебе печальное присниться,

Страшное привидеться могло?

 

Иль тоска рыданий безутешных,

Грудь теснящих в этот поздний час,

С кровью перешла к тебе от грешных.

Слишком многое узнавших - нас?

 

20 февраля 1943

 

Ночь в убежище

 

Ложишься спать, когда в четыре

Дадут по радио отбой.

Умрешь — единственная в мире

Всплакнет сирена над тобой.

 

Где звезды, что тебе знакомы?

Их нет, хотя стоит июль:

В пространствах видят астрономы

Следы трассирующих пуль.

 

Как много тьмы, как света мало!

Огни померкли, и одна

Вне досяженья трибунала

Мир демаскирует луна.

 

...Твой голос в этом громе тише,

Чем писк утопленных котят...

Молчи! Опять над нашей крышей

Бомбардировщики летят!

 

13 августа 1941

про войну

 

* * *

 

Кайсыну Кулиеву

 

Ночь поземкою частой

Заметает поля.

Я пишу тебе: «Здравствуй!»

Офицер Шамиля.

 

Вьюга зимнюю сказку

Напевает в трубу.

Я прижал по–кавказски

Руку к сердцу и лбу.

 

Искры святочной ваты

Блещут в тьме голубой...

Верно, в дни Газавата

Мы встречались с тобой.

 

Тлела ярость былая,

Нас враждой разделя:

Я — солдат Николая,

Ты — мюрид Шамиля.

 

Но над нами есть выше,

Есть нетленнее свет:

Я не знаю, как пишут

По–балкарски «поэт».

 

Но не в песне ли сила,

Что открыла для нас:

Кабардинцу — Россию,

Славянину — Кавказ?

 

Эта сила — не знак ли,

Чтоб, скитаньем ведом,

Заходил ты, как в саклю,

В крепкий северный дом.

 

И, как Байрон, хромая,

Проходил к очагу...

Пусть дорога прямая

Тонет в рыхлом снегу,—

 

В очаге, не померкнув,

Пламя льнет к уголькам,

И, как колокол в церкви,

Звонок тонкий бокал.

 

К утру иней налипнет

На сосновых стенах...

Мы за лирику выпьем

И за дружбу, кунак!

 

10 февраля 1945

 

О твоей ли, о моей ли доле...

 

О твоей ли, о моей ли доле,

Как ты все снесла, как я стерпел, -

На рассвете, на рассвете в поле,

В чистом поле жаворонок пел?

 

Что ж осталось, что же нам осталось?

Потерпи хоть час, хоть полчаса...

Иссеклась, поблекла, разметалась

Та коса, заветная коса!

 

Я не знаю, я и сам не знаю -

Наша жизнь долга иль коротка?

Дом ли строю, песню ль запеваю -

Молкнет голос, падает рука!

 

Скоро, друг мой нежный, друг мой милый,

Голосистый жаворонок тот

Над моею, над твоей могилой

Песню, чудо-песню запоет.

 

24 июля 1944

 

 

Огородник

 

Над леском, над болотцем, над рощей,

Не спеша, словно даже с ленцой,

Наш зеленый небесный извозчик

Пролетает воздушной рысцой.

 

За рекою заря догорает,

Холодеет небесный простор,

И над кромкой переднего края

Капитан выключает мотор.

 

Видя тень от его самолета,

Промелькнувшую вдруг в небесах,

Долго вслед ему наша пехота

Смотрит, пряча улыбку в усах.

 

И в землянке, под крышей горбатой,

Говорят, если кто загрустит:

- Ничего! Не журитесь, ребята!

Снова наш «огородник» летит!

 

Надвигается темень ночная.

И звучит добродушный смешок:

- Наш-то немца бомбить начинает!

Чай, уже вынимает мешок!..

 

Ни поесть, ни поспать, ни побриться

Не дает он врагам с давних пор.

По ночам обалделые фрицы

Не решаются выйти из нор.

 

Днем глядеть ему надобно в оба!

Вдруг мотор позади зашумит...

Глянет он, - ошалевший от злобы,

Догоняет его «мессершмитт».

 

Но врагу не везет на охоте!

У земли он, поди, развернись,

На фанерном своем самолете

«Огородник» кидается вниз.

 

Он не очень испуган бедою.

Ловок, храбр и не так-то уж прост,

Он жуком прогудит над водою

И нырнет перепелкой под мост.

 

Не слаба у него оборона

И хитра, хоть по виду проста:

Одураченный немец с разгона

Разобьется о камень моста!..

 

Горд своею крылатой лошадкой,

Из воды выходящий сухой,

Невредимый над летней площадкой

Загудит «огородник» лихой.

 

7 июня 1943

 

* * *

 

Ой, на вербе в поле

Черный ворон крячет,

У врага в неволе

Полонянка плачет.

 

Смотрит, затуманясь,

Как на тын высокий

Вешает германец

Проволоку с током.

 

Барахля мотором,

По щебенке хрупкой

Мимо, в крематорий

Мчится душегубка.

 

В ней — казак, с губами,

Что краснее мака.

В газовую баню

Повезли казака.

 

Больше полонянка

Не обнимет парня...

Встал на полустанке

Порожняк товарный.

 

В ноги Украине

Поклонись, Ганнуся,

С каторги доныне

Разве кто вернулся?..

 

Язычище мокрый

Вываливши жарко,

На дивчину смотрит

Рыжая овчарка.

 

И на всю округу

Тянет обгорелым

Тошнотворным духом —

Человечьим телом.

 

Утро просыпаться

Начало, мерцая,

На постах в два пальца

Свищут полицаи.

 

Но над чьей засадой,

В синеве купаясь,

Вьется чернозадый,

Красноногий аист?

 

Почему, росою,

Как слезами, полный,

Встал среди фасоли

Сломанный подсолнух?

 

Видно, близко–близко

У степных колодцев

В автоматы диски

Заложили хлопцы!

 

2 июня 1945

 

Оказалось, я не так уж молод...

 

Оказалось, я не так уж молод:

Юность отшумела. Жизнь прошла.

До костей пронизывает холод,

Сердце замирает от тепла.

 

В час пирушки кажется хмельною

Даже рюмка слабого вина,

И коль шутит девушка со мною,

Всё мне вспоминается жена.

 

1943

 

Октябрьская битва

 

Мы песком

На чердаках гасили

Пламя вражьих бомб

В тревоги час.

Фронтовые

Белые автомобили

В гости к смерти

Увозили нас.

 

Из друзей,

Ушедших в эту осень,

Не один

Простился с головой, -

Но остановили

Двадцать восемь

Вражеские танки

Под Москвой.

 

Нас босыми

По снегу водили

На допрос и пытку

Из тюрьмы...

Все равно:

Враги не победили!

В этой битве

Победили

Мы!

 

1942

 

Осенняя песня

 

Улетают птицы за море,

Миновало время жатв,

На холодном сером мраморе

Листья желтые лежат.

 

Солнце спряталось за ситцевой

Занавескою небес,

Черно–бурою лисицею

Под горой улегся лес.

 

По воздушной тонкой лесенке

Опустился и повис

Над окном — ненастья вестником

Паучок–парашютист.

 

В эту ночь по кровлям тесаным,

В трубах песни заводя,

Заскребутся духи осени,

Стукнут пальчики дождя.

 

В сад, покрытый ржавой влагою,

Завтра утром выйдешь ты

И увидишь — за ночь — наголо

Облетевшие цветы.

 

На листве рябин продрогнувших

Заблестит холодный пот.

Дождик, серый, как воробышек,

Их по ягодке склюет.

 

1937–1941

про осень

 

Осень

 

Эх ты осень, рожью золотая,

Ржавь травы у синих глаз озер.

Скоро, скоро листьями оттает

Мой зеленый, мой дремучий бор.

 

Заклубит на езженых дорогах

Стон возов серебряную пыль.

Ты придешь и ляжешь у порога

И тоской позолотишь ковыль.

 

Встанут вновь седых твоих туманов

Над рекою серые гряды.

Будто дым над чьим-то дальним станом,

Над кочевьем Золотой Орды.

 

Будешь ты шуметь у мутных окон,

У озер, где грусть плакучих ив.

Твой последний золотистый локон

Расцветет над ширью тихих нив.

 

Эх ты осень, рожью золотая,

Ржавь травы у синих глаз озер.

Скоро, скоро листьями оттает

Мой дремучий, мой угрюмый бор.

 

1924

 

Осень сорок первого года

 

Ещё и солнце греет что есть силы,

И бабочки трепещут на лету,

И женщины взволнованно красивы,

Как розы, постоявшие в спирту.

 

Но мчатся дни. Проходит август краткий.

И мне видны отчетливо до слёз

На лицах женщин пятна лихорадки –

Отметки осени на листьях роз.

 

Ах, осень, лета скаредный наследник!

Она в кулак готова всё сгрести.

Недаром солнце этих дней последних

Спешит дожечь, и розы – доцвести.

 

А женщины, что взглядом ласки просят,

Не опуская обречённых глаз, –

Предчувствуют, что, верно, эта осень

Окажется последней и для нас!

 

19 августа 1941

 

 

Остановка у Арбата

 

Профиль юности бессмертной

Промелькнул в окне трамвая.

М. Голодный

 

Я стоял у поворота

Рельс, бегущих от Арбата,

Из трамвая глянул кто–то

Красногубый и чубатый.

Как лицо его похоже

На мое — сухое ныне!..

Только чуточку моложе,

Веселее и невинней.

А трамвай — как сдунет ветром,

Он качнулся, уплывая.

Профиль юности бессмертной

Промелькнул в окне трамвая.

Минут годы. Подойдет он —

Мой двойник — к углу Арбата.

Из трамвая глянет кто–то

Красногубый и чубатый,

Как и он, в костюме синем,

С полевою сумкой тоже,

Только чуточку невинней,

Веселее и моложе.

А трамвай — как сдунет ветром,

Он промчится, завывая...

Профиль юности бессмертной

Промелькнет в окне трамвая.

На висках у нас, как искры,

Блещут первые сединки,

Старость нам готовит выстрел

На последнем поединке.

Даже маленькие дети

Станут седы и горбаты,

Но останется на свете

Остановка у Арбата,

Где, ни разу не померкнув,

Непрестанно оживая,

Профиль юности бессмертной

Промелькнет в окне трамвая!

 

1939

 

Офицер

 

Нас подбили.

Мы сели в предутренний час

Возле Энска...

Кто мог нам помочь?

Одноглазый прожектор преследовал нас

И зенитки клевали всю ночь.

 

Я не знаю:

Как наш самолет сгоряча

Сделал этот последний прыжок?..

Перебитую ногу с трудом волоча,

Летчик встал

И машину поджег.

 

Кровь бежала ручьем по его сапогу,

Но молчал он,

Кудряв и высок.

И решили мы с ним

Не сдаваться врагу:

Лучше - смерть.

Лучше - пуля в висок.

 

У лесного болотца

Средь ветел густых

Инвентарь подсчитали мы наш:

Нож,

Кисет с табаком,

Бортпаек на двоих -

Вот и весь наш нехитрый багаж.

Мы склонились над картой,

Наш чайник остыл.

Мы следы от костра замели.

Кое-как смастерил я для друга костыль,

Вещи взял и промолвил:

«Пошли».

 

Мимо сёл и дорог

Мы брели стороной.

Шли неделю,

А фронт еще - где.

Нас не компас,

Нас сердце вело по родной

Путеводной кремлевской звезде.

 

А идти еще долго.

Не близок наш путь.

В дальний тыл мы слетели к врагу.

Николай стал садиться в пути отдохнуть.

«Подожди, - говорил, -

Не могу...»

 

На привалах сперва мы пивали чаек.

Но хоть сытной была наша снедь,

Вышел день -

И доели мы с ним бортпаек...

А нога его стала чернеть.

 

Он, бредя с костылем, бормотал:

«Чепуха».

Но я знал:

Выдыхается он.

Горсть в ладонях растертого прелого мха;

Вот и весь наш дневной рацион.

 

Как-то раз

В почерневших несжатых овсах

(Горько пахнут поля этих лет)

Показался седой ожиревший русак...

Торопясь, я достал пистолет.

Николай приподнялся,

Задержал перед выстрелом он.

«Погоди, - он сказал, -

Может, в смертном бою

Пригодится нам этот патрон...»

 

Он шагал через силу,

Небритый, в пыли,

С опустевшею трубкой в зубах.

В этот день мы последнюю спичку зажгли,

Раскурили последний табак...

 

«Видно, мне не дойти, - он сказал. -

Я ослаб,

Захворал, понимаешь...

Прости.

Отправляйся один.

Тебе надобно в штаб

Разведданные, друг, донести...»

 

Как сейчас это вижу:

Лежит он разут

(Больно было ему в сапоге),

И лиловые пятна гангрены ползут

По его обнаженной ноге.

 

Он лежит -

И в глазах его тлеет тоска:

Николай не хотел умирать.

«Я мечтал, - говорит он, -

Понянчить сынка,

Успокоить на старости мать...

 

Уходи же! -

Он мне приказал еще раз. -

Не ворчи.

Ты с уставом знаком?»

И тогда я впервые нарушил приказ

И понес его дальше силком.

 

Как я шел - я не помню!

Звенело в ушах...

Пересохло от жажды во рту...

Я присаживался отдохнуть, что ни шаг...

Задыхался в холодном поту...

 

В эту ночь я увидел, как села горят.

Значит, близко район фронтовой.

Как я ждал,

Чтобы первый советский снаряд

Просвистал над моей головой.

 

Вот в березу один угодил в стороне,

Рядом грохнул второй у ручья...

Я разрывы их слушал,

И чудилось мне,

Что меня окликают друзья.

 

Полдень был.

Я забрался в кустарник густой:

Под огнем не пойдешь среди дня.

Вдруг послышалось звонкое русское

«Стой!» -

И бойцы окружили меня...

 

Сколько сдержанной нежности в лицах родных.

Значит, смерть - позади!

Это - жизнь!..

«Дорогой!

Мы добрались с тобой до своих, -

Я шептал Николаю. -

Очнись!»

 

Я с земли его руку поднял,

Но она

Становилась синей и синей.

И была его грудь холодна-холодна,

Сердце больше не слышалось в ней...

 

Гроб его,

Караулом почетным храним,

Командиры к могиле несли,

И гвардейское знамя полка перед ним

Наклонилось до самой земли.

 

Это был мой товарищ.

Нет, больше:

Мой брат...

Разве можно таких забывать?

Я старухе его отослал, аттестат,

Стал ей длинные письма писать.

 

Я летаю.

Я каждою бомбой дотла

Разметаю блиндаж или дот.

Пусть она,

Как мужская слеза тяжела,

Все сжигает,

На что упадет.

 

Возвращаясь с бомбежки,

Я делаю круг

Над могилою в чаще лесной:

В той могиле лежит

Мой начальник и друг,

Офицер моей части родной.

 

1943

 

Певец

 

Тачанки и пулеметы,

И пушки в серых чехлах.

Походным порядком роты

Вступают в мирный кишлак.

Вечерний шелковый воздух,

Оранжевые костры,

Хивы золотые звезды

И синие - Бухары.

За ними бегут ребята,

Таща кувшины воды,

На мокром песке ребят их

Маленькие следы.

Ребята гудят, как мухи,

Жужжат, как пчелы во ржи,

Их гонят в дома старухи,

Не снявшие паранджи.

Они их берут за спину

И тащат на голове.

Учитель, глотая хину,

Справляется: что в Москве?

И вот дымится и тухнет

Сырой кизяк, запылав.

В круглой походной кухне

Варится жирный пилав.

У нас, в комнатенке тесной,

Слышно, как там, в ночи,

Поют гортанные песни

Пленные басмачи.

Уже сухую солому

Настлали на ночь в углы,

Но входит хозяин дома

Таджик Магомет-оглы.

Он нам, как единоверцам,

Отвешивает поклон,

Рукою ко лбу и сердцу

Легко касается он.

Мы смотрим с немым вопросом,

С невольной дрожью в душе:

Ему не хватает носа,

Недостает ушей.

И он невнятно бормочет,

И речь его как туман.

Тогда встает переводчик

Селим-ага-Сулейман.

Не говоря ни слова,

Он стелет на пол кошму,

Приносит манерку плова

И чай подает ему.

 

«Гостеприимства ради,

Друзья, мы не будем злы

К наследнику шейха Сади -

Певцу Магомет-оглы.

Слова его - нить жемчужин,

Трубы драгоценный звон,

И усладить наш ужин

Песней желает он».

Ночь. Мы сидим раздеты,

С трубками, по углам,

И пеструю речь поэта

Селим переводит нам.

 

«Я жил пастухом у бая,

Когда в гнезде у орла

Азия голубая

Наложницею спала,

Пахал чужие опушки

Я на чужих волах,

Под щеку вместо подушки

Подкладывал я кулак.

 

Котомка - и вот он весь я, -

Котомка, посох и пот!

И, может быть, только песня

В котомку ту не войдет -

О том, что мор в Тегеране,

Восток бездомен и сир,

Но, словно курдюк бараний,

Налился жиром эмир.

Я правду пел, а не блеял,

И песня была горька,

Она бывала кислее

Кобыльего молока.

Когда я слагал рубай,

Колючие, как мечи,

«Молчи!» - говорили баи,

Шипели муллы: «Молчи!»

Но след у неправды топок,

С ней нечем делиться мне,

Стихи, как цветущий хлопок,

Летели по всей стране.

Народ умирал в печали,

Я пел, а время текло,

И четверо постучали

Нагайками мне в стекло,

Меня повалили на пол,

В мешок впихнули меня,

Заткнули мне горло кляпом

И кинули на коня.

Два дня мы неслись. На третий

В лучах рассветной игры

Зареяли минареты

Игрушечной Бухары.

В тюрьму принесли мне к ночи

Шашлык и сладкий инжир,

Тогда я узнал, что хочет

Беседы со мной эмир.

Закат окровавил горы,

Когда, перстнями звеня,

На коврике из Ангоры

Властитель принял меня.

Заря пылала и тухла,

Обуглившись по краям,

В руке веснушчатой, пухлой

Дымился длинный кальян.

 

«Не преклоняй колена,

Отри утомленья пот! -

(Он сладок был, как измена,

И ласков, как тот, кто лжет.) -

Не каждый имеет право

Певцу подвести коня!

Твоя прекрасная слава

Домчалась и до меня.

Недаром в свои тетради

Переписал я сам

Слова, что промолвил Сади

И обронил Хаям.

Догадки меня загрызли:

Откуда берете вы

Такие слова - из жизни

Иль просто из головы?»

Я видел: он врет, лисица!

Он льстит, но прячет глаза!

И, вынув обрывки ситца,

Я вытерся и сказал:

 

«Эмир! Это дело тонко!

Возьмешь ли из головы

Кривые ножки ребенка,

Скупые слезы вдовы?

Нет! Песня приходит в уши,

Когда, быка заколов,

Ты лучшую четверть туши

Казне относишь в налог,

Когда в богатых амбарах

Тебе не дают зерна.

В кофейнях и на базарах

Весь день толчется она

И видит, как, прежде сонный,

Народ теряет покой

Под щедрой, под благосклонной,

Под мудрой твоей рукой.

Она проходит сквозь сердце,

Скисая в нем и бродя,

Чтоб сделаться крепче перца,

Живительнее дождя,

Став черного кофе гуще,

Коль совесть твоя чиста,

Могущественной, влекущей

Входит она в уста!»

Эмира дряблые щеки

Бурели, как кирпичи,

Смешным голоском девчонки

Эмир завопил: «Молчи!»

Он кинул в меня кинжальчик,

Но, словно ветку в цвету,

Широкобедрый мальчик

Поймал его на лету.

 

«Мудрец печется о пчелах,

Но истребляет ос!

Дурак! Не слишком ли долог

Твой вездесущий нос?

Тобой развращен, сорока,

Народ начинает клясть

Коран и знамя пророка,

Мою священную власть!

Чтоб проучить невежу,

Запру я песню твою:

И нос я этот отрежу,

И рот я этот зашью!

Дабы доносился глуше

К тебе неутешный плач,

Саблей отрубит уши

Завтра тебе палач!

Палач души твоей дверцы

Захлопнет, как птичью клеть!»

«Но если он вырвет сердце,

То что же будет болеть?»

«Не бойся! Его клещами

Не вытащат палачи!

Помни меня в печали:

Живи, томись, молчи!»

Погибель душе эмира!

Я стал после трех ночей

Круглее головки сыра

По милости палачей.

Из лап их в смертном поте

Ушел Магомет-оглы.

Вглядитесь - и вы найдете

У губ моих след иглы.

Скитаясь, подобно тени,

Я дожил до дня, когда

Нам справедливый Ленин

Дал пастбища и стада,

Пять ярких лучей свободы

Горели в звезде Москвы!

Я прожил долгие годы,

Но жизнь мне открыли вы,

Я стар, но с каждым дыханьем

Ненависть горячей!

Стихи! Их поют дехкане,

Бьющие басмачей.

Поэтом и страстотерпцем -

Так я покину мир.

Эмир оставил мне сердце,

И он ошибся, эмир!»

 

Разгладив полы халата,

Вздохнул умолкший старик,

Мы слышим, как, мчась куда-то,

Бормочет пьяный арык.

Мы слышим в комнате тесной,

Как рядом с нами в ночи

Поют гортанные песни

Пленные басмачи.

Матов рассветный воздух,

Стали не так остры

Хивы золотые звезды

И синие - Бухары.

Но зоркий прожектор косо

Ползет по темным полям...

 

Выходит наш гость безносый

И дню говорит: «Селям!»

 

1936

 

Песня о живых и мертвых

 

Серы, прохладны и немы

Воды глубокой реки.

Тихо колышутся шлемы,

Смутно мерцают штыки.

 

Гнутся высокие травы,

Пройденной былью шурша.

Грезятся стены Варшавы

И камыши Сиваша.

 

Ваши седые курганы

Спят над широкой рекой.

Вы разрядили наганы

И улеглись на покой.

 

Тучи слегка серебристы

В этот предутренний час,

Тихо поют бандуристы

Славные песни о вас.

 

Слушают грохот крушенья

Своды великой тюрьмы.

Дело ее разрушенья

Кончим, товарищи, мы.

 

Наша священная ярость

Миру порукой дана:

Будет безоблачна старость,

Молодость будет ясна.

 

Гневно сквозь сжатые зубы

Плюнь на дешевый уют.

Наши походные трубы

Скоро опять запоют.

 

Музыкой ясной и строгой

Нас повстречает война.

Выйдем – и будут дорогой

Ваши звучать имена.

 

Твердо пойдем, побеждая,

Крепко сумеем стоять.

Память о вас молодая

Будет над нами сиять.

 

Жесткую выдержку вашу

Гордо неся над собой,

Выпьем тяжелую чашу,

Выдержим холод и бой.

 

Все для того, чтобы каждый,

Смертью дышавший в борьбе,

Мог бы тихонько однажды

В сердце сказать о себе:

 

«Я создавал это племя,

Миру несущее новь,

Я подарил тебе, время,

Молодость, слово и кровь».

 

1927

про войну

 

Песня про Алену-старицу

 

Что не пройдет -

Останется,

А что пройдет -

Забудется...

Сидит Алена-Старица

В Москве, на Вшивой улице.

 

Зипун, простоволосая,

На голову набросила,

А ноги в кровь изрезаны

Тяжелыми железами.

 

Бегут ребята - дразнятся,

Кипит в застенке варево...

Покажут ноне разницам

Острастку судьи царевы!

 

Расспросят, в землю метлами

Брады у ставя долгие,

Как соколы залетные

Гуляли Доном-Волгою,

Как под Азовом ладили

Челны с высоким застругом,

Как шарили да грабили

Торговый город Астрахань!

 

Палач-собака скалится,

Лиса-приказный хмурится.

Сидит Алена-Старица

В Москве, на Вшивой улице.

Судья в кафтане до полу

В лицо ей светит свечечкой:

«Немало, ведьма, попила

Ты крови человеческой,

Покуда плахе-матушке

Челом ты не ударила!»

Пытают в раз остаточный

Бояре государевы:

«Обедню черту правила ль,

Сквозь сито землю сеяла ль

В погибель роду цареву,

Здоровью Алексееву?»

 

«Смолой приправлен жидкою,

Мне солон царский хлебушек!

А ты, боярин, пыткою

Стращал бы красных девушек!

Хотите - жгите заживо,

А я царя не сглазила.

Мне жребий выпал - важивать

Полки Степана Разина.

В моих ушах без умолка

Поет стрела татарская...

Те два полка,

Что два волка,

Дружину грызли царскую!

Нам, смердам, двери заперты

Повсюду, кроме паперти.

На паперти слепцы поют,

Попросишь - грош купцы дают.

 

Судьба меня возвысила!

Я бар, как семя, щелкала,

Ходила в кике бисерной,

В зеленой кофте шелковой.

 

На Волге - что оконницы -

Пруды с зеленой ряскою,

В них раки нынче кормятся

Свежинкою дворянскою.

 

Боярский суд не жаловал

Ни старого, ни малого,

Так вас любить,

Так вас жалеть -

Себя губить,

Душе болеть!..

 

Горят огни-пожарища,

Дымы кругом постелены.

Мои друзья-товарищи

Порубаны, постреляны,

Им глазыньки до донышка

Ночной стервятник выклевал,

Их греет волчье солнышко,

Они к нему привыкнули.

И мне топор, знать, выточен

У ката в башне пыточной,

Да помни, дьяк,

Не ровен час:

Сегодня - нас,

А завтра - вас!

Мне б после смерти галкой стать,

Летать под низкою тучею,

Ночей не спать, -

Царя пугать

Бедою неминучею!..»

 

Смола в застенке варится,

Опарой всходит сдобною,

Ведут Алену-Старицу

Стрельцы на место Лобное.

В Зарядье над осокою

Блестит зарница дальняя.

Горит звезда высокая...

Терпи, многострадальная!

 

А тучи, словно лошади,

Бегут над Красной площадью.

 

Все звери спят.

Все птицы спят,

Одни дьяки

Людей казнят.

 

1938

 

Песня про пана

 

Настегала дочку мать крапивой:

«Не расти большой, расти красивой,

Сладкой ягодкой, речной осокой,

Чтоб в тебя влюбился пан высокий,

Ясноглазый, статный, черноусый,

Чтоб дарил тебе цветные бусы,

Золотые кольца и белила.

Вот тогда ты будешь, дочь, счастливой».

 

Дочка выросла, как мать велела:

Сладкой ягодкою, королевой,

Белой лебедью, речной осокой,

И в нее влюбился пан высокий,

Черноусый, статный, ясноглазый,

Подарил он ей кольцо с алмазом,

Пояс драгоценный, ленту в косы...

Наигрался ею пан – и бросил!

 

Юность коротка, как песня птичья,

Быстро вянет красота девичья,

Иссеклися косы золотые,

Ясный взор слезинки замутили.

Ничего–то девушка не помнит,

Помнит лишь одну дорогу в омут,

Только тише, чем кутенок в сенцах,

Шевельнулась дочь у ней под сердцем.

 

Дочка в пана родилась – красивой.

Настегала дочку мать крапивой:

«Не расти большой, расти здоровой,

Крепкотелой, дерзкой, чернобровой,

Озорной, спесивой, языкатой,

Чтоб тебя не тронул пан проклятый.

А придет он, потный, вислоусый,

Да начнет сулить цветные бусы,

Пояс драгоценный, ленту в косы, –

Отпихни его ногою босой,

Зашипи на пана, дочь, гусыней,

Выдери его глаза косые!»

 

1936

 

Песня про солдата

 

Шилом бреется солдат,

Дымом греется...

 

Шли в побывку

Из Карпат

Два армейца.

 

Одному приснилось:

Мать

Стала гневаться,

А другой шел

Повидать

Красну девицу.

 

Под ракитой

Небольшой,

Под зеленою,

Он ту девицу

Нашел

Застреленную.

 

А чумак

Уху варит

При конце реки.

«Шли тут нынче,—

Говорит,—

Офицерики.

Извели они,

Видать,

Девку гарную!..»

 

И подался

Тот солдат

В Красну Армию.

 

1938

 

 

Песок

 

От взрыва - с пушкой наравне -

Он был на волосок.

Но, спросим мы, по чьей вине

Набился в ствол песок?

 

Гашеткин точные нашел

Ответные слова:

Видать, набит песком не ствол,

А чья-то голова...

 

23 мая 1943

 

Пирамида

 

Когда болезнь, как мускусная крыса,

Что заползает ночью в камелек,

Изъела грудь и чрево Сезостриса -

Царь понял:

День кончины недалек!

Он продал дочь.

Каменотесам выдал

Запасы

Меди,

Леса,

Янтаря,

Чтоб те ему сложили пирамиду -

Жилье, во всем достойное царя.

 

Днем раскаляясь,

Ночью холодея,

Лежал Мемфис на ложе из парчи,

И сотни тысяч пленных иудеев

Тесали плиты,

Клали кирпичи.

Они пришли покорные,

Без жалоб,

В шатрах верблюжьих жили,

Как пришлось;

У огнеглазых иудеек на лоб

Спадали кольца смоляных волос.

Оторваны от прялки и орала,

Палимы солнцем,

Брошены во тьму, -

Рабы царя...

Их сотни умирало,

Чтоб возвести могилу одному.

И вырос конус царственной гробницы

Сперва на четверть,

А потом на треть.

И, глядя вдаль сквозь длинные ресницы,

Ждал Сезострис -

И медлил умереть.

 

Когда ж ушли от гроба сорок тысяч,

Врубив орнамент на последний фриз,

Велел писцам слова гордыни высечь

Резцом на камне чванный Сезострис:

«Я,

Древний царь,

Воздвигший камни эти,

Сказал:

Покрыть словами их бока,

Чтоб тьмы людей,

Живущие на свете,

Хвалили труд мой

Долгие века».

 

Вчерашний мир

Раздвинули скитальцы,

Упали царства,

Встали города.

Текли столетья,

Как песок сквозь пальцы,

Как сквозь ведро дырявое -

Вода.

Поникли сфинксы каменными лбами.

Кружат орлы.

В пустыне - зной и тишь,

А время

Надпись

Выгрызло зубами,

Как ломтик сыра

Выгрызает мышь.

Слова,

Что были выбиты, как проба,

Молчат сегодня о его делах,

И прах царя.

Украденный из гроба,

В своей печи убогий

Сжег феллах.

Но, мир пугая каменным величьем.

Среди сухих известняковых груд

Стоит,

Побелена пометом птичьим,

Его гробница -

Безыменный труд.

 

И путник,

Ищущий воды и тени,

Лицо от солнца шлемом заслоня,

Пред ней,

В песке сыпучем по колени,

Осадит вдруг поджарого коня

И скажет:

«Царь!

Забыты в сонме прочих

Твои дела

И помыслы твои,

Но вечен труд

Твоих безвестных зодчих,

Трудолюбивых,

Словно муравьи!»

 

1940

 

Пластинка

 

Л. К.

 

Когда я уйду, –

Я оставлю мой голос

На чёрном кружке.

Заведи патефон,

И вот,

Под иголочкой,

Тонкой, как волос,

От гибкой пластинки

Отделится он.

 

Немножко глухой

И немножко картавый,

Мой голос тебе

Прочитает стихи,

Окликнет по имени,

Спросит:

«Устала?»,

Наскажет

Немало смешной чепухи.

 

И сколько бы ни было

Злого, дурного,

Печалей,

Обид, –

Ты забудешь о них.

Тебе померещится,

Будто бы снова

Мы ходим в кино,

Разбиваем цветник.

 

Лицо твоё

Тронет волненья румянец.

Забывшись,

Ты тихо шепнёшь:

«Покажись!»

 

Пластинка хрипнёт

И окончит свой танец –

Короткий,

Такой же недолгий,

Как жизнь.

 

1939

 

Плач

 

В убежище плакал ребенок,

И был нестерпимо высок,

И был раздирающе звонок

Подземный его голосок.

 

Не треском смешных погремушек,

Что нас забавляли, блестя, -

Отрывистым грохотом пушек

Земля повстречала дитя.

 

Затем ли живет он? Затем ли

На свет родила его мать,

Чтоб в яму, в могилу, под землю

Ребенка живым закопать?

 

Ему не забыть этой были:

Как выла сирена в ночи,

Как небо наотмашь рубили

Прожекторы, точно мечи.

 

Седой, через долгие годы

Он вспомнит: его увели

От бомб, что неслись с небосвода,

В глубокие недра земли.

 

И если он выживет - где бы

И как бы ни лег его путь, -

Он всюду, боящийся неба,

К земле будет голову гнуть.

 

17 августа 1941

 

Пленные

 

Шли пленные шагом усталым

Без шапок. В поту и в пыли

При всех орденах генералы

В колонне их - первыми шли.

 

О чем эти люди грустили?

Сбывался их сон наяву:

Без выстрела немцев пустили

В столицу России - Москву.

 

Здесь пленные летчики были.

Искал их потупленный взгляд

Домов, что они разбомбили

Недавно - три года назад.

 

Но кровель нагретые скаты

Тянулись к июльским лучам,

И пленных глаза виновато

Глядели в глаза москвичам.

 

Теперь их смешок был угодлив:

«Помиримся! Я не жесток!

Я дьявольски рад, что сегодня

Окончил поход на Восток!»

 

Простить их? Напрасные грезы!

Священная ярость - жива!..

Их слезы - те самые слезы.

Которым не верит Москва!

 

У девушки в серой шинели

По милому сердце болит.

Бредя по московской панели,

Стучит костылем инвалид...

 

Ведь если б Восток их не встретил

Упорством своих контратак -

По солнечным улицам этим

Они проходили б не так!

 

Тогда б под немецкою лапой

Вот этот малыш умирал,

В московском отделе гестапо

Сидел бы вон тот генерал...

 

Но, смяты военною бурей,

Проварены в русском котле,

Они лишь толпою понурой

Прошли по московской земле.

 

За ними катились машины,

На камни струилась вода,

И солнца лучи осушили

Их пакостный след - навсегда.

 

22 июля 1944

 

По шведской моде капитан подстриг...

 

По шведской моде капитан подстриг

Свою бородку. Шерстка золотая

Едва темнеет. К берегам Китая

В июньский штиль идет английский бриг,

В открытом море шорох волн умолк,

Седая пена шелестеть устала.

Хранить покой посольского квартала

Плывет в Шанхай колониальный полк.

Солдаты в трюме. А жена посла

В плетеном кресле целый день на юте.

Она бледна. Она в своей каюте

Вчера эфир случайно пролила.

Она грызет поджаренный каштан,

Потом зевает, не скрывая скуки,

Но для нее прокуренные руки

В перчатки спрятал рыжий капитан.

Слегка припудрив выбритые скулы,

Стареющий, но бодрый и прямой,

Он принимает рапорт: за кормой

Плывут дельфины и плывут акулы.

Ну пусть плывут. Ему важнее - ручка

Жены посла, ее ажурный зонт.

И медленно ползет за горизонт

Коварная серебряная тучка.

Пробили склянки. Массой неживою

Легла вода. Английский бриг прирос

К зеленой массе. Пожилой матрос

Глядит на юг, качая головою.

А капитан мечтает: у стола

Он так блеснет своею речью гибкой,

Что подарит признательной улыбкой

Его старания жена посла.

Он так расскажет о сухом вине,

Какое пил, когда приплыл в Афины,

Он ей споет... Но чувствуют дельфины,

Что кораблю сегодня быть на дне.

 

1927

 

Победа

 

Шло донское войско на султана,

Табором в степи широкой стало,

И казаки землю собирали —

Кто мешком, кто шапкою бараньей.

В холм ее, сырую, насыпали,

Чтоб с кургана мать полуслепая

Озирала степь из–под ладони:

Не пылят ли где казачьи кони?

И людей была такая сила,

Столько шапок высыпано было,

Что земля струей бежала, ширясь,

И курган до звезд небесных вырос.

Год на то возвышенное место

Приходили жены и невесты,

Только, как ни вглядывались в дали,

Бунчуков казачьих не видали.

Через три–четыре долгих года

Воротилось войско из похода,

Из жестоких сеч с ордой поганой,

Чтобы возле прежнего кургана

Шапками курган насыпать новый —

Памятник годины той суровой.

Сколько шапок рать ни насыпала,

А казаков так осталось мало,

Что второй курган не вырос выше

Самой низкой камышовой крыши.

А когда он встал со старым рядом,

То казалось, если смерить взглядом,—

Что поднялся внук в ногах у деда...

Но с него была видна победа!

 

5 апреля 1945

о Победе

 

 

Погода

 

Ни облачка! Томясь любовной мукой,

Кричат лягушки, пахнет резеда.

В такую ночь и самый близорукий

Иглу в траве отыщет без труда.

 

А как луна посеребрила воду!

Светло кругом, хоть по руке гадай...

И мы ворчим: «Послал же черт погоду:

В такую ночь бомбежки ожидай».

 

3 сентября 1941

 

Погоня

 

Полон кровью рот мой черный,

Давит глотку потный страх,

Режет грудь мой конь упорный

О колючки на буграх.

 

А тропа – то ров, то кочка,

То долина, то овраг...

Ну и гонка, ну и ночка...

Грянет выстрел – будет точка,

Дремлет мир – не дремлет враг.

 

На деревне у молодки

Лебедь – белая кровать.

Не любить, не пить мне водки

На деревне у молодки,

О плетень сапог не рвать

И коней не воровать.

 

Старый конь мой, конь мой верный,

Ой как громок топот мерный:

В буераках гнут вдали

Вражьи кони – ковыли.

 

Как орел, летит братишка,

Не гляди в глаза, луна.

Грянет выстрел – будет крышка,

Грянет выстрел – кончен Тришка.

Ветер глух. Бледна луна.

Кровь журчит о стремена.

 

Дрогнул конь, и ветра рокот

Тонет в травах на буграх.

Конь упал, и громче топот,

Мгла черней, и крепче страх.

 

Ветер крутит елей кроны,

Треплет черные стога,

Эй, наган, верти патроны,

Прямо в грудь гляди, наган.

 

И летят на труп вороны,

Как гуляки в балаган.

 

1925

 

Подмосковная осень

 

В Перово пришла подмосковная осень

С грибами, с рябиной, с ремонтами дач.

Ты больше, пиджак парусиновый сбросив,

Не ловишь ракеткою теннисный мяч.

 

Березки прозрачны, скворечники немы,

Утрами морозец хрустит по садам:

И дачница в город везет хризантемы,

И дачник увязывает чемодан.

 

На мокрых лугах зажелтелась морошка.

Охотник в прозрачном и гулком лесу,

По топкому дерну шагая сторожко,

Несет в ягдташе золотую лису.

 

Бутылка вина кисловата, как дрожжи.

Закурим, нальем и послушаем, как

Шумит элегический пушкинский дождик

И шаткую свечку колеблет сквозняк.

 

1936

про осень

 

Поединок

 

К нам в гости приходит мальчик

Со сросшимися бровями,

Пунцовый густой румянец

На смуглых его щеках.

Когда вы садитесь рядом,

Я чувствую, что меж вами

Я скучный, немножко лишний,

Педант в роговых очках.

 

Глаза твои лгать не могут.

Как много огня теперь в них!

А как они были тусклы...

Откуда же он воскрес?

Ах, этот румяный мальчик!

Итак, это мой соперник,

Итак, это мой Мартынов,

Итак, это мой Дантес!

 

Ну что ж! Нас рассудит пара

Стволов роковых Лепажа

На дальней глухой полянке,

Под Мамонтовкой, в лесу.

Два вежливых секунданта,

Под горкой – два экипажа,

Да седенький доктор в чёрном,

С очками на злом носу.

 

Послушай-ка, дорогая!

Над нами шумит эпоха,

И разве не наше сердце –

Арена её борьбы?

Виновен ли этот мальчик

В проклятых палочках Коха,

Что ставило нездоровье

В колёса моей судьбы?

 

Наверно, он физкультурник,

Из тех, чья лихая стайка

Забила на стадионе

Испании два гола.

Как мягко и как свободно

Его голубая майка

Тугие гибкие плечи

Стянула и облегла!

 

А знаешь, мы не подымем

Стволов роковых Лепажа

На дальней глухой полянке,

Под Мамонтовкой, в лесу.

Я лучше приду к вам в гости

И, если позволишь, даже

Игрушку из Мосторгсина

Дешёвую принесу.

 

Твой сын, твой малыш безбровый

Покоится в колыбели,

Он важно пускает слюни,

Вполне довольный собой.

Тебя ли мне ненавидеть

И ревновать к тебе ли,

Когда я так опечален

Твоей морщинкой любой?

 

Ему покажу я рожки,

Спрошу: «Как дела, Егорыч?»

И, мирно напившись чаю,

Пешком побреду домой.

И лишь закурю дорогой,

Почуяв на сердце горечь,

Что наша любовь не вышла,

Что этот малыш – не мой.

 

1933

 

Пожарный случай

 

В бензине дело иль металл

Подвел и отказал в работе,

Но только при посадке стал

Гореть мотор на самолете.

 

Как Галкина не прячься в тень,

Глаза от правды не зажмурить:

И надо ж было в этот день

Пожарницею ей дежурить!

 

Таисья, как назло, была

В другом конце аэродрома

И, скажем попросту, спала:

Свалила с ног девицу дрема.

 

Спит, сладко приоткрывши рот,

Прижав к груди огнетушитель...

Спешит народ, кричит народ:

- Скорей ее растормошите!

 

Таисья, силясь впопыхах

С пожаром сладить окаянным,

Огнетушитель оземь - бах!

И жидкость брызнула фонтаном.

 

Что ж, залила пожар? Да нет!

Ведь до горящего мотора

Бежать-то надо с километр,

А жидкость вытекает скоро.

 

Заткнуть дыру? Но вот скандал:

Струя сильнее хлещет втрое!

Еще Козьма Прутков сказал:

«Открывши, кто фонтан закроет?»

 

Огнетушитель до тех пор

Бурлил, пока не обессилел.

А в это время мы мотор

Чехлами сами загасили.

 

8 июля 1943

 

Пой и веруй!

 

Да, верить в славу - труд напрасный,

Ее на свете нет, а есть

Вражды ревнивой суд пристрастный,

Друзей расчетливая лесть.

 

Хвале не радуйся наружно.

Пусть позаботится о ней

Потомок, если это нужно:

Он беспристрастней и честней.

 

А ты работай, и да будет

Живое сердце - твой улов.

Завистливо и лживо судит

Толкучий рынок. Пошлых слов -

 

Даров его хвалы умильной -

Не жди, поэт. Тебе дано

От шелухи пустой и пыльной

Отсеять чистое зерно.

 

Отмерь искусству полной мерой

Живую кровь и трудный пот,

Живи, надейся, пой и веруй:

Твое прекрасное взойдет!

 

1926

 

Полонянка

 

Для того ль цветочек синий

В косу мне вплетала мать,

Чтоб в неметчине рабыней

Довелось мне умирать?

 

У меня в тот день проклятый

Белый свет в очах померк:

Привезли меня солдаты

К немке в дом, под Кенигсберг.

 

Дождь идет. Собака брешет.

У крыльца шумит дубок.

Здесь ничто меня не тешит,—

Только спичек коробок.

 

Ночью нету спать охоты,

Все сижу я, глядя вверх:

Может, наши самолеты

Налетят на Кенигсберг?

 

Налетят — тайком из дому

Босиком на двор сбегу,

Соберу в хлеву солому

И хозяйку подожгу.

 

Умирать не так обидно,

Если знать, что, может быть,

Нашим в небе — лучше видно

Вражью станцию бомбить!

 

1943, действующая армия

 

 

Полустанок

 

Седой военный входит подбоченясь

В штабной вагон, исписанный мелком.

Рыжебородый тощий ополченец

По слякоти шагает босиком.

 

Мешком висит шинель на нем, сутулом,

Блестит звезда на шапке меховой.

Глухим зловещим непрерывным гулом

Гремят орудья где–то под Москвой.

 

Проходит поезд. На платформах — танки.

С их башен листья блеклые висят.

Четвертый день на тихом полустанке

По новобранцам бабы голосят.

 

Своих болезных, кровных, богом данных

Им провожать на запад и восток...

А беженцы сидят на чемоданах,

Ребят качают, носят кипяток.

 

Куда они? В Самару — ждать победу?

Иль умирать?.. Какой ни дай ответ,—

Мне все равно: я никуда не еду.

Чего искать? Второй России нет!

 

11 октября 1941

про войну

 

* * *

 

Полянка зимняя бела,

В лесу — бурана вой.

Ночная вьюга замела

Окопчик под Москвой.

 

На черных сучьях белый снег

Причудлив и космат.

Ничком лежат пять человек —

Советских пять солдат.

 

Лежат. Им вьюга дует в лоб,

Их жжет мороз. И вот —

На их заснеженный окоп

Фашистский танк ползет.

 

Ползет — и что–то жабье в нем.

Он сквозь завал пролез

И прет, губительным огнем

Прочесывая лес.

 

«Даешь!» — сказал сержант. «Даешь!»—

Ответила братва.

За ними, как железный еж,

Щетинилась Москва.

 

А черный танк все лез и лез,

Утаптывая снег.

Тогда ему наперерез

Поднялся человек.

 

Он был приземист, белокур,

Курнос и синеок.

Холодный глаз его прищур

Был зорок и жесток.

 

Он шел к машине головной

И помнил, что лежат

В котомке за его спиной

Пять разрывных гранат.

 

Он массой тела своего

Ей путь загородил.

Так на медведя дед его

С рогатиной ходил.

 

И танк, паля из всех стволов,

Попятился, как зверь.

Боец к нему, как зверолов,

По насту полз теперь.

 

Он прятался от пуль за жердь,

За кочку, за хвою,

Но отступающую смерть

Преследовал свою!

 

И черный танк, взрывая снег,

Пустился наутек,

А коренастый человек

Под гусеницу лег.

 

И, все собою заслоня,

Величиной в сосну,

Не человек, а столб огня

Поднялся в вышину!

 

Сверкнул — и через миг померк

Тот огненный кинжал...

Как злая жаба, брюхом вверх,

Разбитый танк лежал.

 

1943

про войну

 

Портрет

 

Ф. Сорокину

 

Твои глаза – две злые птицы,

Два ястреба или орла.

Близ них, как хищные крыла,

Раскинуты твои ресницы.

 

Сползает к мощному надбровью

Упрямый лоб. На нем война

Огнем чертила письмена

И знаки закрепляла кровью.

 

Твой лик отточен, тверд и тонок,

Недвижен, ясен... Лишь порой

Сквозь этот лик глядит второй:

Поэт, проказник и ребенок.

 

А первый, мужественно–грубый,

В следах тревоги и войны

Скрывается. И вот нежны

Лукавые сухие губы.

 

Так ты, единый, весь раздвоен,

И, чередуясь, тьма и свет

Живут в тебе, дитя, поэт,

Ленивый бражник, хмурый воин.

 

2 января 1928

 

После войны

 

Итак, ты выжил. Кончились бомбежки.

Солдаты возвращаются домой.

И выполз ты, еще шальной немножко.

Как муха, уцелевшая зимой.

 

Ты медленно проходишь пестрым лугом,

Где ветер клонит волны спелой ржи.

Уже почти распаханные плугом,

Еще кой-где чернеют блиндажи.

 

И ты с улыбкой вспомнил, как, бывало.

Осколки тут жужжали, как шмели.

Теперь здесь тишь. И на дрова завалы

Колхозницы по щепке разнесли.

 

В кустах ты видишь танков лом железный,

На их броне растет зеленый мох...

Как после долгой тягостной болезни,

Ты делаешь счастливый полный вздох.

 

«Теперь, - ты думаешь, - жизнь будет длинной!

Спокойной будет старости пора».

И вдруг у ног твоих взорвется мина,

Саперами забытая вчера.

 

27 февраля 1943

 

Постройка

 

Разрушенный дом привлекает меня:

Он так интересен,

Но чуточку страшен:

Мерцают, холодную важность храня,

Пустые глаза недостроенных башен.

Под старой подошвой -

Рыдающий шлак,

И эхо шагов приближается к стону.

 

Покойной разрухи веселый кулак -

Как в бубен -

Стучал по глухому бетону.

При ласковом ветре обои шуршат

Губами старухи у мужьего гроба.

Седых пауков и голодных мышат

Пустых погребов приютила утроба.

Недавно

С похмелья идущая в суд

Ночная шпана на углах продавала

По тыще рублей за ржавеющий пуд -

Железный костяк недобитого зала.

 

Тут голод плясал карманьолу свою,

А мы подпевали и плакали сами...

Бревно за бревном - в деревянном строю

У каменных изб обернулись лесами.

И нынче,

Я слышу,

Стучат молотки

В подвалах -

В столице мышиного царства:

Гранитный больной принимает глотки

Открытого доктором нэпом лекарства.

И если из каждой знакомой дыры

Глядела печаль,

Обагренная кровью,

То в ведрах своих принесли маляры

Румянец покраски в подарок здоровью.

Пусть мертвые - нет,

Но больные встают.

Недаром сверкает пила,

И теплее

Работают руки, а губы поют

О сделанном день изо дня веселее.

Испачканный каменщик,

Пой и стучи!

Под песню работать - куда интересней,

Давай-ка, пока подвезут кирпичи,

Товарищей вместе побалуем песней.

А завтра, быть может, и нас, пареньков,

Припомнят в одном многотысячном счете:

Тебя - за известку, что тверже веков,

Меня - за стихи

О хорошей работе.

 

1926

 

* * *

 

Прекрасна полнокровных дев

Старательная добродетель,

Но лучше, в том господь свидетель,

Блудниц вакхический напев.

 

Когда, шатаясь во хмелю.

Вино на скатерть лья рекою,

Нетвёрдой трепетной рукою

Я ножку лёгкую ловлю,

 

Когда горячий влажный рот

И взор, блеснувший томной мглою,

Влекут меня и над стрелою

Хлопочет маленький эрот,

 

Тогда в крови тяжёлый жар

Пылает, сдерживаем еле,

И, пленная, в славянском теле

Бьет золотая кровь татар.

 

1928

 

Приглашение на дачу

 

...Итак, приезжайте к нам завтра, не позже!

У нас васильки собирай хоть охапкой.

Сегодня прошел замечательный дождик –

Серебряный гвоздик с алмазною шляпкой.

 

Он брызнул из маленькой-маленькой тучки

И шёл специально для дачного леса,

Раскатистый гром – его верный попутчик –

Над ним хохотал, как подпивший повеса.

 

На Пушкино в девять идёт электричка.

Послушайте, вы отказаться не вправе:

Кукушка снесла в нашей роще яичко,

Чтоб вас с наступающим счастьем поздравить!

 

Не будьте ленивы, не будьте упрямы.

Пораньше проснитесь, не мешкая встаньте.

В кокетливых шляпах, как модные дамы,

В лесу мухоморы стоят на пуанте.

 

Вам будет на сцене лесного театра

Вся наша программа показана разом:

Чудесный денёк приготовлен на завтра,

И гром обеспечен, и дождик заказан!

 

6 июля 1945

 

 

Приданое

 

В тростниках просохли кочки,

Зацвели каштаны в Тусе,

Плачет розовая дочка

Благородного Фердуси:

«Больше куклы мне не снятся,

Женихи густой толпою

У дверей моих теснятся,

Как бараны к водопою.

Вы, надеюсь, мне дадите

Одного назвать желанным.

Уважаемый родитель!

Как дела с моим приданым?»

 

Отвечает пылкой дочке

Добродетельный Фердуси:

«На деревьях взбухли почки.

В облаках курлычут гуси.

В вашем сердце полной чашей

Ходит паводок весенний,

Но, увы: к несчастью, ваши

Справедливы опасенья.

В нашей бочке - мерка риса,

Да и то еще едва ли.

Мы куда бедней, чем крыса,

Что живет у нас в подвале.

Но уймите, дочь, досаду,

Не горюйте слишком рано:

Завтра утром я засяду

За сказания Ирана,

За богов и за героев,

За сраженья и победы

И, старания утроив,

Их окончу до обеда,

Чтобы вился стих чудесный

Легким золотом по черни,

Чтобы шах прекрасной песней

Насладился в час вечерний.

Шах прочтет и караваном

Круглых войлочных верблюдов

Нам пришлет цветные ткани

И серебряные блюда,

Шелк и бисерные нити,

И мускат с имбирем пряным,

И тогда, кого хотите,

Назовете вы желанным».

 

В тростниках размокли кочки,

Отцвели каштаны в Тусе,

И опять стучится дочка

К благодушному Фердуси:

«Третий месяц вы не спите

За своим занятьем странным.

Уважаемый родитель!

Как дела с моим приданым?

Поглядевши, как пылает

Огонек у вас ночами,

Все соседи пожимают

Угловатыми плечами».

 

Отвечает пылкой дочке

Рассудительный Фердуси:

«На деревьях мерзнут почки,

В облаках умолкли гуси,

Труд - глубокая криница,

Зачерпнул я влаги мало,

И алмазов на страницах

Лишь немного заблистало.

Не волнуйтесь, подождите,

Год я буду неустанным,

И тогда, кого хотите,

Назовете вы желанным».

 

Через год просохли кочки,

Зацвели каштаны в Тусе,

И опять стучится дочка

К терпеливому Фердуси:

«Где же бисерные нити

И мускат с имбирем пряным?

Уважаемый родитель!

Как дела с моим приданым?

Женихов толпа устала

Ожиданием томиться.

Иль опять алмазов мало

Заблистало на страницах?»

 

Отвечает гневной дочке

Опечаленный Фердуси:

«Поглядите в эти строчки,

Я за труд взялся не труся,

Но должны еще чудесней

Быть завязки приключений,

Чтобы шах прекрасной песней

Насладился в час вечерний.

Не волнуйтесь, подождите,

Разве каплет над Ираном?

Будет день, кого хотите,

Назовете вы желанным».

Баня старая закрылась,

И открылся новый рынок.

На макушке засветилась

Тюбетейка из сединок.

Чуть ползет перо поэта

И поскрипывает тише.

Чередой проходят лета,

Дочка ждет, Фердуси пишет.

 

В тростниках размокли кочки,

Отцвели каштаны в Тусе.

Вновь стучится злая дочка

К одряхлелому Фердуси:

«Жизнь прошла, а вы сидите

Над писаньем окаянным.

Уважаемый родитель!

Как дела с моим приданым?

Вы, как заяц, поседели,

Стали злым и желтоносым,

Вы над песней просидели

Двадцать зим и двадцать весен.

Двадцать раз любили гуси,

Двадцать раз взбухали почки.

Вы оставили, Фердуси,

В старых девах вашу дочку».

«Будут груши, будут фиги,

И халаты, и рубахи.

Я вчера окончил книгу

И с купцом отправил к шаху.

Холм песчаный не остынет

За дорожным поворотом -

Тридцать странников пустыни

Подойдут к моим воротам».

 

Посреди придворных близких

Шах сидел в своем серале.

С ним лежали одалиски,

И скопцы ему играли.

Шах глядел, как пляшут триста

Юных дев, и бровью двигал.

Переписанную чисто

Звездочет приносит книгу:

«Шаху прислан дар поэтом,

Стихотворцем поседелым...»

Шах сказал: «Но разве это -

Государственное дело?

Я пришел к моим невестам,

Я сижу в моем гареме.

Тут читать совсем не место

И писать совсем не время.

Я потом прочту записки,

Небольшая в том утрата».

Улыбнулись одалиски,

Захихикали кастраты.

 

В тростниках просохли кочки,

Зацвели каштаны в Тусе.

Кличет сгорбленную дочку

Добродетельный Фердуси:

«Сослужите службу ныне

Старику, что видит худо:

Не идут ли по долине

Тридцать войлочных верблюдов?»

 

«Не бегут к дороге дети,

Колокольцы не бренчали,

В поле только легкий ветер

Разметает прах песчаный».

 

На деревьях мерзнут почки,

В облаках умолкли гуси,

И опять взывает к дочке

Опечаленный Фердуси:

«Я сквозь бельма, старец древний,

Вижу мир, как рыба в тине.

Не стоят ли у деревни

Тридцать странников пустыни?»

 

«Не бегут к дороге дети,

Колокольцы не бренчали.

В поле только легкий ветер

Разметает прах песчаный».

 

Вот посол, пестро одетый,

Все дворы обходит в Тусе:

«Где живет звезда поэтов -

Ослепительный Фердуси?

Вьется стих его чудесный

Легким золотом по черни,

Падишах прекрасной песней

Насладился в час вечерний.

Шах в дворце своем - и ныне

Он прислал певцу оттуда

Тридцать странников пустыни,

Тридцать войлочных верблюдов,

Ткани солнечного цвета,

Полосатые бурнусы...

Где живет звезда поэтов -

Ослепительный Фердуси?»

 

Стон верблюдов горбоносых

У ворот восточных где-то,

А из западных выносят

Тело старого поэта.

Бормоча и приседая,

Как рассохшаяся бочка,

Караван встречать - седая -

На крыльцо выходит дочка:

«Ах, медлительные люди!

Вы немножко опоздали.

Мой отец носить не будет

Ни халатов, ни сандалий.

Если шитые иголкой

Платья нашивал он прежде,

То теперь он носит только

Деревянные одежды.

Если раньше в жажде горькой

Из ручья черпал рукою,

То теперь он любит только

Воду вечного покоя.

Мой жених крылами чертит

Страшный след на поле бранном.

Джинна близкой-близкой смерти

Я зову моим желанным.

Он просить за мной не будет

Ни халатов, ни сандалий...

Ах, медлительные люди!

Вы немножко опоздали».

 

Встал над Тусом вечер синий,

И гуськом идут оттуда

Тридцать странников пустыни,

Тридцать войлочных верблюдов.

 

1935

 

Природа

 

Что делать? Присяду на камень,

Послушаю иволги плач.

Брожу у забитых досками,

Жильцами покинутых дач.

 

Еще не промчалось и года,

Как смолкли шаги их вдали.

Но, кажется, рада природа,

Что люди отсюда ушли.

 

Соседи в ночи незаметно

Заборы снесли на дрова,

На гладких площадках крокетных

Растет, зеленея, трава.

 

Забывши хозяев недавних,

Весь дом одряхлел и заглох,

На стенах, на крышах, на ставнях

Уже пробивается мох.

 

Да зеленью, вьющейся дико,

К порогу забившей пути,

Повсюду бушует клубника,

Что встарь не хотела расти.

 

И если, бывало, в скворечнях

Скворцы приживались с трудом,

То нынче от зябликов вешних

В саду настоящий содом!

 

Тут, кажется, с нашего века

Прошли одичанья века...

Как быстро следы человека

Стирает природы рука!

 

28 июня 1942

о природе

 

Присяга

 

Заветы славной

боевой отваги

От прадедов

остались на Руси...

Святое слово

воинской присяги

Торжественно,

боец, произнеси!

Не самому себе,

а всей отчизне

Ты говоришь

в священный этот час:

«Отдам всю кровь,

не пожалею жизни,

Чтобы исполнить

Родины приказ!»

Свирепый враг

вперед стремится снова,

Неся народу нашему беду.

Встань на пути

и вымолви сурово:

«Я дал присягу!

Я не отойду!»

Когда ж взовьются

радостные флаги

И встретятся с тобой

твои друзья,

Ты скажешь им:

«Я верен был присяге!

Победы нашей час

приблизил я».

 

1943

 

Прошение

 

Ваше благородие! Теперь косовица,

Хлебушек сечется, снимать бы пора.

Руки наложить? На шлее удавиться?

Не обмолотить яровых без Петра.

 

Всех у нас работников – сноха да внучек.

Молвить по порядку, я врать не люблю,

Вечером пришли господин поручик

Вроде бы под мухой. Так, во хмелю.

 

Начали – понятное дело: пьяный,

Хмель хотя и ласковый, а шаг до греха, –

Бегать за хозяйкой Петра, Татьяной,

Которая нам сноха.

 

Ты из образованных? Дворянского рода?

Так не хулигань, как последний тать.

А то повалил посреди огорода,

Принялся давить, почал хватать.

 

Петр – это наш, это – мирный житель:

А ни воровать, а ни гнать самогон.

Только, ухватившись за ихний китель,

Петр ненароком сорвал погон.

 

Малый не такой, чтобы драться с пьяным,

Тронул их слегка, приподнял с земли.

Они же осерчали. Грозя наганом,

Взяли и повели.

 

Где твоя погибель – поди приметь–ка,

Был я у полковника, и сам не рад.

Говорит: «Расстреляем!» Потому как Петька

Будто бы есть «большевистский гад».

 

Ваше благородие! Прилагаю при этом

Сдобных пирогов – напекла свекровь.

Имей, благодетель, сочувствие к летам,

Выпусти Петра, пожалей мою кровь.

 

А мы с благодарностью – подводу, коня ли,

Последнюю рубашку, куда ни шло...

А если Петра уже разменяли –

Просим отдать барахло.

 

1929, Днепропетровск

 

* * *

 

Прощай, прощай, моя юность,

Звезда моя, жизнь, улыбка!

Стала рукой мужчины

Мальчишеская рука.

Ты прозвенела, юность,

Как дорогая скрипка

Под легким прикосновеньем

Уверенного смычка.

Ты промелькнула, юность,

Как золотая рыбка,

Что канула в сине море

Из сети у старика!

 

1938

 

Пускай беды зловещие зарницы...

 

Пускай беды зловещие зарницы

Огнем и мраком опалили нас,

Коль мы вдвоем - темница не темница,

И дружество соединяет нас.

Наш тяжкий год прошел под общим кровом,

Свободы голос громче наконец.

Венец терновый перевит с лавровым -

Вдвойне прекрасен и вдвойне венец!

 

1929

 

Пышки и шишки

 

Русский хлеб делить враги

Стали рано слишком:

Дескать, фрицам - пироги,

А румынам - пышки.

Занося арийский нос

Все наглей и выше,

Нам они сулили воз

Синяков да шишек.

Но к пшеничным пирогам

Мы охочи сами:

Мы оставили врагам

Шишки с синяками.

Недалек расплаты срок,

Скоро гадам крышка!

Что ни сводка - нам пирог,

А фашистам - шишка!

 

12 ноября 1943

 

 

Разговор

 

«В туманном поле долог путь

И ноша не легка.

Пора, приятель, отдохнуть

В тепле, у камелька.

Ваш благородный конь храпит,

Едва жует зерно,

В моих подвалах мирно спит

Трехпробное вино».

«Благодарю. Тепла земля,

Прохладен мрак равнин,

Дорога в город короля

Свободна, гражданин?»

 

«Мой молодой горячий друг,

Река размыла грунт,

В стране, на восемь миль вокруг,

Идет голодный бунт.

Но нам, приятель, все равно:

Народ бурлит – и пусть.

Игра монахов в домино

Рассеет нашу грусть».

 

«Вы говорите, что народ

Идет войной на трон?

Пешком, на лодке или вброд

Я буду там, где он.

Прохладны мирные поля,

В равнинах мгла и лень!

Но этот день для короля,

Пожалуй, судный день».

 

«Но лодки, друг мой, у реки

Лежат без якорей.

И королевские стрелки

Разбили бунтарей.

Вы – храбрецы, но крепок трон,

Бурливые умы.

И так же громок крик ворон

Над кровлями тюрьмы.

Бродя во мгле, среди долин,

На вас луна глядит,

Войдите, и угрюмый сплин

Малага победит».

 

«Благодарю, но, право, мы –

Питомцы двух дорог.

Я выбираю дверь тюрьмы,

Вам ближе – ваш порог.

Судьбу мятежников деля,

Я погоню коня...

Надеюсь – плаха короля

Готова для меня».

 

1926

 

Распутин

 

В камнях вылуща, в омутах вымоча,

Стылый труп отрыгнула вода.

Осталась от Григорий Ефимыча

Много–много – одна борода!

Дух пошел. Раки вклещились в бороду.

Примерзает калоша ко льду.

Два жандарма проводят по городу

Лошадь с прахом твоим в поводу.

И бредут за санями вдовицами

Мать–царица и трое княжон...

Помнишь: баба твоя белолицая

Говорила: «Не лезь на рожон!»

Нет! Поплелся под арки Растрельины

С посошком за горючей мечтой!..

Слушай, травленный, топленный,

                        стрелянный,

Это кто ж тебя так и за что?

Не за то ли, что кликал ты милкою

Ту, что даже графьям неровня?

Что царицу с мужицкой ухмылкою

Ты увел, как из стойла коня?..

Слизни с харями ряженых святочных!

С их толпою равняться тебе ль?

Всей Империи ты первый взяточник,

Первый пьяница, первый кобель!..

Помнишь, думал ты зорькою тающей:

«Не в свою я округу забрел!»

Гришка–Гришка! Высоко летаешь ты,

Да куда–то ты сядешь, орел?

Лучше б травы косить. Лучше б в девичьей

Щупать баб да петрушку валять,

Чем под нож дураков Пуришкевичей

Бычье горло свое подставлять!

Эх, пройтиться б теперь с песней громкою

В заливные луга, где косьба!..

Хоть и в княжьих палатах – да фомкою

Укокошили божья раба!

 

1935

 

Родина

 

Весь край этот, милый навеки,

В стволах белокорых берез,

И эти студеные реки,

У плеса которых ты рос,

 

И темная роща, где свищут

Всю ночь напролет соловьи,

И липы на старом кладбище,

Где предки уснули твои,

 

И синий ласкающий воздух,

И крепкий загар на щеках,

И деды в андреевских звездах,

В высоких седых париках,

 

И рожь на нолях непочатых,

И эта хлеб–соль средь стола,

И псковских соборов стрельчатых

Причудливые купола,

 

И фрески Андрея Рублева

На темной церковной стене,

И звонкое русское слово,

И в чарочке пенник на дне,

 

И своды лабазов просторных,

Где в сене — раздолье мышам,

И эта — на ларчиках черных —

Кудрявая вязь палешан,

 

И дети, что мчатся, глазея,

По следу солдатских колонн,

И в старом полтавском музее

Полотнища шведских знамен,

 

И сапки, чтоб вихрем летели!

И волка опасливый шаг,

И серьги вчерашней метели

У зябких осинок в ушах,

 

И ливни — такие косые,

Что в поле не видно ни зги,—

Запомни:

Всё это — Россия,

Которую топчут враги.

 

16 августа 1942

 

Рождение штурмовика

 

Еще лежал Ильюшина чертеж,

Исполнен мелом на бумаге синей,

Сырым проектом, испещренным сплошь

Зигзагами молочно-белых линий.

Но, накликая близкую беду

На головы насильников Европы,

Уже высокосортную руду

Уральские давали рудокопы.

И в бессемерах броневую сталь

Свердловские варили сталевары,

И за деталью новую деталь

Штамповщики упорно штамповали.

Враги стояли у советских стен,

Охваченные замыслом недобрым,

А в это время где-то в пункте Эн

Был грозный штурмовик до гайки собран!

Страна в него вложила гнева пыл,

Что был, как сталь расплавленная, душен.

Да! Вовремя создал советский тыл

Тот самолет, что изобрел Ильюшин!

Был точно в срок на фронт доставлен он,

И в первом же сраженье беспримерном

Испепелил фашистский эшелон,

Летя на нем, бесстрашный летчик Герман!

 

1 ноября 1943

 

Россия! Мы любим неяркий свет...

 

Россия! Мы любим неяркий свет

Твоих сиротливых звезд.

Мы косим твой хлеб. Мы на склоне лет

Ложимся на твой погост.

 

Россия! Ты - быстрый лесной родник,

Степной одинокий стог,

Ты - первый ребячески звонкий вскрик,

Глухой стариковский вздох.

 

Россия! Мы все у тебя в долгу.

Ты каждому - трижды мать.

Так можем ли мы твоему врагу

В служанки тебя отдать?..

 

На жизнь и на смерть пойдем за тобой

В своей и чужой крови!

На грозный бой, на последний бой,

Россия, благослови!

 

Декабрь 1942 г.

 

Рупп-труп

 

Уныние в фашистском стане:

Свою карьеру кончил Рупп,

Советский летчик на Кубани

Из генерала сделал труп.

 

9 июня 1943

 

Русский офицер

 

Над опушкой, где вражий стан,

Небосвод от огня багров...

Ты летишь туда, капитан,

Большевик Николай Петров.

Ты носить над огнем привык

Два бестрепетные крыла!..

Но сегодня твой штурмовик

Вражья очередь подожгла.

И горючее, точно кровь,

Вытекает по каплям вниз...

- Ты горишь, Николай Петров! -

Окликают друзья. - Вернись! -

Но недаром ты - большевик

И отчизны верный слуга!..

Твой пылающий штурмовик

Беспощадно громит врага.

Наземь падая, на лугу

Он ударился о блиндаж...

Соколиную жизнь врагу

Ты задешево не отдашь!

Вот могучий родной мотор

Заработал - и круто взмыл

От земли в голубой простор

Серокрылый тяжелый «Ил»!..

Скрылся луг, где он падал. Там

Стынет черная вражья кровь...

Русской гвардии капитан,

Большевик Николай Петров,

Ты, храним боевой судьбой,

В лапах смерти остался цел...

Скоро снова пойдешь ты в бой,

Мы гордимся тобой, офицер!

 

27 августа 1943

 

 

Рыбы

 

Туч серебряные глыбы

Расступились — и видны,

Точно призрачные рыбы,

Самолеты близ луны.

 

Так и кажется, что некто

Сел за рощицей вдали

И, как удочку, прожектор

К ним закинул от земли.

 

И бежит с негромким треском

В небеса не потому ль,

Как светящаяся леска,

Цепь трассирующих пуль?

 

На конце их зыбкой нитки

От луны невдалеке

Заплясал разрыв зенитки,

Как наживка на крючке.

 

Нехитер закон охоты:

Миг — и рыба тут как тут!

Но приманку самолеты,

Проплывая, не клюют.

 

Если нас не изувечат,

То воронки поутру

Скажут нам — какую мечут

Эти окуни икру!

 

2 октября 1941

 

Свадьба

 

Царь Дакии,

Господень бич,

Аттила, -

Предшественник Железного Хромца,

Рожденного седым,

С кровавым сгустком

В ладони детской, -

Поводырь убийц,

Кормивший смертью с острия меча

Растерзанный и падший мир,

Работник,

Оравший твердь копьем,

Дикарь,

С петель

Сорвавший дверь Европы, -

Был уродец.

 

Большеголовый,

Щуплый, как дитя,

Он походил на карлика,

И копоть

Изрубленной мечами смуглоты

На шишковатом лбу его лежала.

 

Жег взгляд его, как греческий огонь,

Рыжели волосы его, как ворох

Изломанных орлиных перьев.

Мир

В его ладони детской был - как птица,

Как воробей,

Которого вольна,

Играя, задушить рука ребенка.

 

Водоворот его орды кружил

Тьму человечьих щеп,

Всю сволочь мира:

Германец - увалень,

Проныра - беглый раб,

Грек - ренегат, порочный и лукавый,

Косой монгол и вороватый скиф

Кладь громоздили на ее телеги.

 

Костры шипели.

Женщины бранились.

В навозе дети пачкали зады.

Ослы рыдали.

На горбах верблюжьих,

Бродя, скисало в бурдюках вино.

Косматые лошадки в тороках

Едва тащили, оступаясь, всю

Монастырей разграбленную святость.

Вонючий мул в оческах гривы нес

Бесценные закладки папских библий,

И по пути колол ему бока

Украденным клейнодом -

Царским скиптром -

Хромой дикарь,

Свою дурную хворь

Одетым в рубища патрицианкам

Даривший снисходительно...

Орда

Шла в золоте,

На кладах почивала.

 

Один Аттила - голову во сне

Покоил на простой луке седельной,

Был целомудр,

Пил только воду,

Ел

Отвар ячменный в деревянной чаше,

Он лишь один - диковинный урод -

Не донимал, как хмель врачует сердце,

Как мучит женская любовь,

Как страсть

Сухим морозом тело сотрясает.

Косматый волхв славянский говорил,

Что, глядя в зеркало меча,

Аттила

Провидит будущее,

Тайный смысл

Безмерного течения на Запад

Азийских толп...

И впрямь Аттила знал

Судьбу свою - водителя народов.

Зажавший плоть в железном кулаке,

В поту ходивший с лейкою кровавой

Над пажитью костей и черепов,

Садовник бед, он жил для урожая,

Собрать который внукам суждено!

 

Кто знает - где Аттила повстречал

Прелестную парфянскую царевну?

Неведомо!

Кто знает - какова

Она была?

Бог весть!

Но посетило

Аттилу чувство,

И свила любовь

Свое гнездо в его дремучем сердце.

 

В бревенчатом дубовом терему

Играли свадьбу.

На столах дубовых

Дымилась снедь.

Дубовых скамей ряд

Под грузом ляжек каменных ломился.

Пыланьем факелов,

Мерцаньем плошек

Был озарен тот сумрачный чертог.

Свет ударял в сарматские щиты,

Блуждал в мечах, перекрестивших стены,

Лизал ножи...

Кабанья голова,

На пир ощерясь мертвыми клыками,

Венчала стол,

И голуби в меду

Дразнили нежностью неизреченной!

 

Уже скамейки рушились,

Уже

Ребрастый пес, пинаемый ногами,

Лизал блевоту с деревянных ртов

Давно бесчувственных, как бревна, пьяниц,

Сброд пировал.

Тут колотил шута

Воловьей костью варвар низколобый,

Там хохотал, зажмурив очи, гунн,

Багроволикий и рыжебородый,

Блаженно запустивший пятерню

В копну волос свалявшихся и вшивых.

 

Звучала брань.

Гудели днища бубнов,

Стонали домры.

Детским альтом пел

Седой кастрат, бежавший из капеллы.

И длился пир.

А над бесчинством пира,

Над дикой свадьбой,

Очумев в дыму,

Между стропил закопченных чертога

Летал, на цепь посаженный, орел -

Полуслепой, встревоженный, тяжелый.

Он факелы горящие сшибал

Отяжелевшими в плену крылами,

И в лужа