Дмитрий Аристархов

Дмитрий Аристархов

I 
  
– Любимый, мы сядем на поезд, 
                                        
               летящий со свистом к 
     весне, 
и прошлое нам улыбнётся, 
                                        
      как было в однажды во сне. 
А к слову, тогда мне приснились 
                                        
               не розовый шар и 
     поп-корн 
в огромном бумажном стакане, 
                                        
               а пони и маленький слон, 
  
которого вёл на цепочке 
                                        
      в чалму облачённый индус. 
Не знаю, над чем ты смеёшься?! 
                                    
                   – Любимая, я не 
     смеюсь. 
Глаза закрываю и вижу 
                                        
      твой сон, Шереметьевский 
     парк, 
в котором есть место для 
     сказки, 
                                        
               – Послушай же дальше, 
     дурак. 
  
Мне снился дворец возле пруда, 
                                        
               к подъезду фантомы 
     гурьбой 
слетались в предчувствие бала, 
                                        
               играл где-то рядом 
     гобой. 
А в парке канал и колонны 
                                        
      сулили приют кораблю. 
Смеялись заливисто флейты. 
                                        
               Я сплю и как будто не 
     сплю, 
  
и больше не в силах проснуться. 
                                        
               Немало воды утекло 
с тех пор, но глухими ночами 
                                        
               я робко дышу на стекло, 
боясь испугать эти тени 
                                        
      с раскованной грацией птиц. 
Из тьмы появляется дама, 
                                        
      пред ней все склоняются ниц. 
– Не снежная ли королева  
                                    
          воскресла?  
                                        
                      – Ничтожный 
     шутник, 
пойми, мне приснилась царица, 
                                        
               и если б ты рядом приник 
той ночью к стеклу у колонны, 
                                        
               то смог бы её угадать. 
– Любимая, в бронзе за 
     Невским, 
                                    
                             ей больше 
     пристало стоять. 
– Но как ты узнал это место, 
                                        
               где сон ослепительней 
     дня? 
– Я сам навещал там хозяев,  
                                    
                   хотя и не звали 
     меня. 
Им вирши слагал на пирушках,  
                                    
                   писал их портреты, 
     стрелял,  
тоску разгоняя, из пушки 
                                    
          ворон, но, увы, не 
     попал. 
И не было дома милее,  
                                    
          чем розовый этот дворец, 
в котором блистал Шереметев.  
                                    
                   Ты помнишь, конечно, 
     отец 
его у Петра слыл солдатом, 
                                    
          и шведу давал прикурить… 
– Забавно, мы были так рядом, 
                                        
               но ты меня смог 
     пробудить 
от этой назойливой спячки, 
                                        
      в которой тону день за днём. 
Я знаю, любимый, я знаю, 
                                        
      куда мы с тобою пойдём! 
Мы жили, борясь с невезеньем, 
                                        
               а кто-то уже предрешил 
все наши смешные прозренья, 
                                        
               и жизнь нашу втайне 
     прожил. 
  
II 
  
– Когда мы вернёмся в Кусково? 
                                – 
     Дай только дождям перестать, 
и вырасти сыну. Мне будет,  
                                    
        наверно, уже тридцать 
     пять. 
Тогда я вдохну полной грудью, 
                                    
            и выдохнув грусть, 
     заору: 
Как жаль, что я здесь не родился, 
      
                                    
                 и жаль, что я здесь не 
     умру! 
Найдём ли дорогу к пенатам,  
                                    
         где мать ставит чайник на 
     газ? 
О, Время, отдай же любимых, 
                                    
          что рано покинули нас. 
Что в них тебе: горечь страданья, 
      
                                    
                сомненья, мечты? Я 
     молю, 
позволь нам минуту свиданья,  
                                    
           тогда я тебя воспою. 
В Кусково старушки гуляют, 
                                    
        торопится жить детвора, 
И смерть, от меня убегая,  
                                    
     ворчит, что ещё не пора.  
Зачем же, дороги не зная,  
                                    
      приходим мы всё же сюда? 
И после из этого рая  
                             уходим 
     в молчанье куда?  
                    
III 
  
          Прасковье Жемчуговой 
  
– Любимый, сегодня мы вроде успели! 
Войдём же скорее, дворец до пяти, 
хотя мне казалось порою, что к цели 
мы разной стремимся, но нам по пути. 
  
– Как я устаю от житейских иллюзий, 
дворец – полтораста, десятка за вход, 
от солнца, коллайдера, кадров из 
     Грузии, 
полтинник – голландский, и может быть, 
     грот? 
  
– Дорожка, прямая как наши стремленья. 
Зачем улыбнулся? Не веришь в мечту? 
– Да нет, просто ветер навеял сомненья, 
как раньше с другой на Дворцовом мосту. 
  
– Читаю: Прасковья, крестьяне, оброки… 
Да кстати, скажи, кто такой крепостной? 
– Представь себе негра, с ним много 
     мороки, 
работать не хочет и спит день-деньской. 
  
– А разве они не одной с нами веры, 
не русские разве? Их надо любить. 
– Увы, это так, но у нас полумеры: 
на волю отпустят, да в чём уходить? 
  
Ты в школе читала «Крестьянские дети», 
«Парадный подъезд», про дорогу стихи? 
Ты думаешь, можно кататься в карете, 
а все остальные, они – от сохи? 
  
Ты в зеркало смотришь и видишь там 
     волны 
волос и глаза, в коих можно пропасть, 
как в южных степях, но всегда непокорны 
высокие брови, таящие страсть. 
  
И нега твоя обернётся бедою, 
в которой ты будешь одна куковать. 
Потом для тебя я театр построю. 
Прасковья, кого ты захочешь сыграть? 
  
И будешь от света ты прятаться в нишах 
где статуям тесно, и на чердаках 
шуршать родословной, которую мыши 
тебе напечатали в польских очках. 
  
Ты плачешь Прасковья, но время 
     рассудит! 
Сенатская площадь, и дышат легко 
впервые свободой российские груди. 
Но как далеко ты, ещё далеко! 
  
Тот залп роковой прямо в сердце 
     Отчизне, 
которой теперь не уйти от судьбы. 
И наши с тобой разлучённые жизни 
откликнутся эхом сенатской стрельбы. 
  
И буду я с криком бежать от картечи, 
по стенам петляющей, с грецкий орех. 
А смерть за спиной наседает на плечи, 
и Пётр всё смотрит бегущих поверх. 
  
По трупам пройдут эскадроны послушных 
товарищей, рабству предавших тебя. 
Прасковья, Прасковья, а всё-таки души 
встречаются где-то, навеки любя. 
  
Ты руку протянешь и скажешь: 
     «Несчастный, 
меня ты не спас и себя погубил, 
твой крест над могилой стоит 
     безучастный, 
что в мёрзлую землю со стоном входил». 
  
– Любимый, очнись, что сегодня с тобою? 
Смотри же, как солнце по крышам 
     скользит, 
как каменный Марс нам кивает главою, 
свой меч от жары опустив на гранит. 
  
– Прости, воздаяние, фатум, сансара 
влекут за собою в мой век золотой 
где смерть это счастье, а жизнь это 
     кара, 
за то, что я не был на площади той.


Популярные стихи

Юнна Мориц
Юнна Мориц «Мой кругозор»
Иосиф Бродский
Иосиф Бродский «Литовский дивертисмент»
Белла Ахмадулина
Белла Ахмадулина «Я думала, что ты мой враг...»
Иннокентий Анненский
Иннокентий Анненский «Я жизни не боюсь...»
Сергей Гандлевский
Сергей Гандлевский «Есть в растительной жизни поэта»
Ольга Берггольц
Ольга Берггольц «Ленинградская поэма»