Дина
Дронфорт

Флюгер

Мой папа был удачлив и разумен, из жизни не устраивал поминок. Когда в библейском возрасте он умер, оставил маме двух детей и снимок. И мамочка на жизнь сдавать экзамен отправилась с протянутой рукою. Никто не положил ей даже камень... Простила всё родному Подмосковью. Кто рано, кто попозже – зреют чада, плывут гурьбой на западную заводь. Европа им – не скажешь, чтобы рада – но, поворчав, легла под русский лапоть. Я нынче – флюгер, ржавое коленце. Все ветры дуют где-то на востоке. Когда-нибудь скрипеть устанет сердце и грянет оземь – вдребезги на строки.

Балаклавский

В мокром Франкфурте утром хмурым полон зимним сумраком дом. В тёмном зеркале взгляд фигуры неожиданно незнаком. Где-то музыка... В тихой ласке пролетающей стайки нот – мой далёкий, мой Балаклавский смотрит окнами – снег идёт.

1991. Зазеркалье

Бежали перемен – юны́ и глупы, каким сегодня мудрым ни кажись. Попали в зазеркалье – словно куклы, через стекло разглядываем жизнь, ломаем непослушные гортани... Протискивались в рай – а всё в аду! Мы сами выбираем испытанья, которые нам пишут на роду.

Окно в Европу

Глянешь мельком – не припомнишь этому родства – в заоконном мире полночь, холод Рождества. Заграничный, отстранённый, всё ещё не наш, стынет сухо и картонно городской пейзаж. Да венчают тропы эти фонарей столбы! Бродим ощупью, как дети, ушибая лбы. Что конфетка – то удача, эко веселó! Упадёшь – вставай без плача, сам себе назло.

Тополя

А если времени нарушу закон, а если я вернусь? Найду излом знакомой крыши, в проулка реку окунусь. Косые тени вольно лягут, и в луже синего стекла далёкое хлопот и тягот апреля солнце. Тополя ветвятся золотом пролитым, парит и стынет птичья трель. Сугроб хрустальным сталактитом струится в талую купель... Там день без счёта и обмана. Там смех позволен ни о чём. Бессмертны все. И ангел-мама неутомима за плечом.

Улица моя

Встречайте же! Не время для печали! На всём ищу заметы и следы. Немало лет Вы солнцем привечали своих детей – и были мы на ты. Теперь на Вы... Припомните – узнали игравшую до ночи-синевы? Я повзрослела, Вы старинней стали за те года, что стали мы на Вы. Вся в хлопотах – ограды и деревья заботливо расставив для игры, всё пестуете, вечная дуэнья, иное поколенье детворы.

Томилино

Вот и сталось – и дом родной, вечереет, и ты со мной. И тюльпанов красны огни – отвлекают от слёз они. И соседской собаки злость... Как хотелось, так и сбылось. Увези меня снова вдаль! Издалёка взгляну сюда, ты подставишь своё плечо и поплачу тогда ещё.

Мать и мачеха

Сменяют мать-и-мачеху в окне помпоны рощиц. Где-то в подреберье моей мне называть тебя вполне легко, моя Германия, поверь мне! Юнцов пасёшь в вагоне – без затей, похлыстываешь мирно – ты другая: чужих сегодня пестуешь детей, невозмутимым оком не мигая. А что же та, далёкая страна? Расхристанная, тянущая душу, та, что, родив, давала имена и, не кормя, бросала равнодушно. Запомнилось ли ей моё лицо – живое, а не тенью на граните. А знает ли, что я храню кольцо серебряное, дымчатой финифти.

Сны

Для России заблудшие пасынки, а чужбиной любимы взаймы – лжём и верим в свои же побасенки о привольном житье. Но у тьмы есть права – предъявлять непрожи́тое, недосбывшееся... Эти сны нам сорочками, саваном шитыми, по ночам холодны и тесны.

Плен

Очерченная тонкой рамой стен, тиха моя Россия – но не спится. Шумит в ночи лихая заграница. Созвучием, насилующим слух, жизнь обращает в ночь, что длится, длится... Возвестник утренний, молчи, молчи, петух! Накличешь – заточенье растворится. Благословляю добровольный плен. По клетке, улетев, тоскует птица и гибнет, не осилив перемен.

Планида

Планиды насмешка злая – в краю, где слепой душой рождаешься – кем, не зная – дразнили меня чужой. Под корень себя ничтожа, другой присягну стране. Земля моя, отчего же ты так сурова ко мне? Как матери – всё прощая, и мачеху не виня – вдали я чужим – чужая, своим – без спору своя. Здесь правильно и надёжно, но будто косо и вспять. Позволь мне Россию, Боже, в себе самой отыскать.