Диана Рыжакова

Диана Рыжакова

Четвёртое измерение № 2 (458) от 11 января 2019 г.

Подборка: Вот и сказки нет

Баошичи

 

Изумрудный свет в старинной чаше,

сколы и трещины по краям ощупывает языком заря,

олеандры томятся в глубокой тиши, ничьи,

только ветер порывисто дышит –

это Баошичи

выплывают на берег из узких колодцев времени,

из спутанных завитков,

из плена фарфоровых облаков

выпадают,

вытягивают загорелые шеи,

распластываются на камнях,

оживают профили на камеях.

Черногория – медленная земля,

будто горячий кофе или сухое вино,

сестрица к сестрице потягивают улыбки на лицах,

каждая смотрит в своё окно, но лишь одно

нараспашку, ночью открыты ставни,

и лишь она могла бы, но так и не стала...

В Бока-Которском заливе, повесив нос,

дремлет лёгкая лодка, укачивая на руках

чешуйку, лепесток плавника.

Рыбка моя ненаглядная,

каменная моя рыбка.

 

Рыбинка

 

Рыбинка – речка подземная,

речь течёт, пробивая в коллекторе брешь,

улица расплылась в сирени,

окна светятся, – слушает этот бред:

«Можешь не видеть, на ощупь не чувствовать,

просто знай – есть водопад, он струится,

до дна заполняет искусственный,

асфальтовый угол, кирпично-панельный край.

Можешь не верить, он у тебя под ногами,

в трубах холодных и грязных пытается жить,

можешь забыть его имя, уменьшить, забанить,

полностью изменить.

Он будет длиться в потоке диггеров,

от фабрики Динга до Страхова особняка,

рыбинкой, серенькой, глупой рыбинкой,

не предавая ни одного твоего сиреневого лепестка».

 

Церера

 

В лепестках носил по океанским скверам,

гравием чернёным с ложечки кормил.

Над яремной ямкой на шнурке висела

карлица Церера – планета тьмы.

 

Он её берёг от пристальных и пьяных

пристаней, где корабельный сброд

согревал в ладонях скулы океана –

сакуры цветущей розовый налёт.

 

На неё молился, с грустью созерцая,

как она, касаясь края перемен,

угасала, илом – бледная, босая –

обводила тело, он её жалел.

 

Вот и сказки нет. И вздрагивал, и прятал

вздохи в бесконечный горизонт,

обнимал за шею, бережно и мятно

прорастая в приоткрытый рот.

 

Истерзанные деревья

 

Истерзанные деревья, голодные вопреки,

встречаются взглядами – ночь бессмертна –

тянут раздвоенные, тонкие языки,

впиваются в пепельно-фиолетовый –

мир распадается на куски

полнометражные, остросюжетные.

Перед рассветом

Лета омывает корни, фиксирует каждый шаг,

кажется, – вот оно утро, только встало,

стоит на длинных, вытянутых руках,

стопы упираются в облака,

не знают усталости,

справа и слева солнечная река,

ни одного берега не осталось.

 

3-я Рыбинская

 

Тоненькая улочка, на этикетке «Рыбинская»,

цвета маренго, полосы по краям.

Замотаешься, никак не выбраться,

щиплет мороз Мыс Надежды, укоряя

трафик в оппозиции новостям.

Жизнь изменяет, пытает: «Видели?»

Всё постоянное баюшки-баю:

редкие пешеходы, редкие водители –

редкие птицы, давно в раю.

Одна она никуда не торопится,

лежит под лоснящимся воротником,

связана гладью на спицах, снится

мне – дышит неслышно, но глубоко.

 

Сука любовь

 

Она приходит, когда не ждёшь,

Когда по сценарию мелкий дождь,

Сокольники, крестики-нолики.

Потом антракт, остывает чай,

‒ Чего не хватает то? И отчаянно

Молишься, молишься вечности,

Особенно истово вечером.

А тут с порога тебе: ‒ Ага! ‒

Носок резинового сапога,

‒ А я тебя разве трогала?

А ты сияешь, как медный таз,

Эмаль голубая потрескалась,

Какие открытые раны,

‒ Ты что ли сегодня пьяный?

Шершавые руки, пот горчит,

Голодный, обветренный рот: ‒ Молчи! ‒

И крылья: под белой майкой,

Под логотипом Найка.

 

Шутит, а мне совсем не до шуток,

Лицо опасно для жизни,

Стекаю по улицам мутной жижей,

В ней тонут старые миражи –

Легковоспламеняющиеся,

Многотоннажные баржи.

А на миру и смерть красна,

И как-то сама собой пишется

Самая ритмичная,

Самая головокружительная

Во вселенной весна.

 

Где-то

 

Где-то по улицам, скроенным встарь,

Тихо ползёт утро и,

Из смолы выпекая янтарь,

Заполоняет маршруты.

Стройные пинии – зонтики в ряд

Шествуют преданно рядом,

Порабощая блуждающий взгляд

После недолгой осады.

Сонные чайки на башнях сидят,

Ждут своих правильных принцев, ‒

Пёрышко к пёрышку – гладный отряд

Твёрдых моральных принципов.

Вьётся сирень, умиляет свирель,

Сердце стучится в двери:

‒ Please wait a bit! ‒ Метрдотель

В кипенно-белой купели...

Там никогда не бывало широт

За болевым порогом.

Там проживает счастливый народ,

Благоустроенный Богом.

 

Бабушка

 

В деревянном домике ребёнок,

Смешное ласковое дитя,

Из пелёнок чуть выросла

И уже бежит встречать

Внука, приехавшего на дачу,

А он важный такой, удачливый,

Смотрит по сторонам,

И жена его тоже там.

А она бежит, не чуя больных ног,

А она и живёт-то только из-за него,

И ждёт его, и верит в него.

Ласточка, солнышко, бабушка.

 

Дождь

 

Странное лето, но это за окнами, это

где-то на расстоянии строки.

Здесь в полудрёме дыханием обогреты

Латте, клубника, – выкладываю на блюдо, –

будет – не будет, любит – не любит,

не лги.

 

Тонкие пальцы захвачены, в мякоть повиты.

Сок или кровь запекается на ногтях?

Знаешь, за голод заплачено и забыты

все пригласительные, разосланные гостям.

 

Платье из ландышей в серое перешито,

в серых вуалях реют верхушки аллей,

может, увидит и перестанет резвиться,

отяжелев.

 

Двадцать по Цельсию вызвонят трелью из душа,

солнце за шторку зацепится, будто без сил,

он ледяной, по сезону немного уснувший, ‒

всё-таки мило, что падая не погасил

 

круглый светильник. Дождливое, леживое

утром забудется, в небо лети, беги,

только клубнику осталось стерпеть по живому,

так что не лги, хотя бы себе не лги.

 

Птица

 

Утро. Улица.

Скребут, царапаются тормоза,

Мельтешат дверцы,

Солнце в глаза, в самое сердце,

Скоро родится весна и на этом деревце,

Скоро весна подойдёт вплотную, поднимет лицо,

‒ Алло, птица, пора бы приободриться,

Никому не легко, кончилось у Господа молоко,

Птичье твоё молоко,

Смотреть на тебя – тоска, очень уж высока ветка,

Спускайся на землю, детка.

 

Берёза

 

Что же ты, ангел мой, смотришь так бережно

на кружевную, прилипшую прядь?

Не Белоснежка я, не белоснежная

тропка из пустоши в каменный град.

 

На иссечённой, обветренной коже

сложный рисунок из пятен и дуг,

жёлтые кудри, прошедшие обжиг,

прикосновения всё ещё ждут.

 

Если дотронешься, если осмелишься,

хлынет вселенским потоком листва.

Девица – странница, гордая, лешая,

в серой кольчуге берёзовый стан.

 

Не пощади! Наступай и пророчествуй!

Память на паперти, наперечёт

светлые дни, полнолунные ночи.

Небо моё, и ещё, и ещё.