Сон длиною в жизнь

Четвёртое измерение № 12 (668) от 15 июля 2026 года

Послеблоковское

Ночь. Пятница Страстной седмицы. Бог-Сын покуда не воскрес. Фонарь под окнами искрится, мигает в такт аптечный крест. В витрине склянки – «Всё по 30!» – от скорби сердца и ума. Туман по улицам струится. Ползёт хтоническая тьма. Стаккато кухонного крана – дыханья ночи метроном. Луна, продрогшая путана, тоскливо молит – об одном, и возливает – Магдалина! – сиянья бледного елей на мёртвый город – царство сплина дворцов, каналов и аллей. Окно. Тень перекрестья рамы в тревожных отблесках зарниц – распятьем! – тянется упрямо, пронзая рёбра половиц, – к листу бумаги в круге света. Стол – словно жертвенный алтарь... Исход. Заря над парапетом. Аптека, улица, фонарь.

* * *

«...двери закрываются! Следующая станция...» Здравствуй, мой дорогой незнакомец! Нас Время не лечит... Мы у звёзд на поруках скитаемся в этих краях, отмеряя разлуки – веками, мгновеньями – встречи, чтобы в жизни другой ненароком столкнуться в дверях. Узнаю по приметам твой образ в чужом человеке. И фантомная боль – там, где было в Начале ребро, – неизменный пароль. Мы расстались в Серебряном веке, чтобы в век Интернета полстанции ехать в метро. За окном вереницей проносится светопись слайдов, где смешались, сплелись предыдущих эпох миражи. А вагон мчится ввысь. И влечёт нас вселенский коллайдер – две полярных частицы единой бессмертной Души. Мы уносимся прочь. Мы летим – в никуда, ниоткуда – на орбиты своя, чтобы встретиться с той стороны. Колесо бытия. Сквозь сто лет одиночества – к чуду, возрождению в ночь накануне столетней войны.

Про павший снег

Снежинки вились в небе мотыльками, под гусеницы пасть не торопясь... ...Отрыгивая скомканную грязь, сопя, рыча и клацая клыками, в барханы омертвелой снежной массы, впитавшей реагенты, шлак и гарь, вгрызалась металлическая тварь, ползущая по краю автотрассы. Ни деревца, чтоб сказочным нарядом украсить и укутать потеплей. Среди урбанистических аллей – не обогретый ни единым взглядом – снег падал, падал россыпью жемчужин в клокочущий промышленный квартал. Снег падал, падал, падал, пропадал – ни в небесах, ни на земле не нужен.

* * *

На небесном табло засверкали нули, разделяя мой путь на конец и начало, и, воззрившись на нового сына Земли, всё живое, в надежде, на миг замолчало. Столько лет пребывавший глухим и слепым, но разбуженный вспышкой сознанья мгновенной, я – птенец, что пробился сквозь твердь скорлупы – упоённо внимал необъятной Вселенной. Взор был чист, словно с глаз отслоилась плева. Разум вольно парил, сбросив косности бремя. И сияла звезда моего рождества, благовествуя через пространство и время. Утопая в духмяном сплетении трав, что дыханием лёгкого ветра согреты, как младенец, к груди материнской припав, ощущал я биение сердца планеты. А деревья и камни, пульсируя в такт, надо мною псалмы распевали всем клиром. И – как будто пришелец – я шёл на контакт с этим, вновь обретённым, неведомым миром.

Святоносский маяк

Среди суровых северных широт, где не родит земля ни льна, ни хлеба, где месяц длится ночь, и всех щедрот – полярное сияние в полнеба, в оковах вековечной мерзлоты спят мёртвые поморские посёлки, стоят пусты раскольничьи скиты. Всевластны ветры, вороны и волки – здесь, от царя и Бога вдалеке, где коротает век моряк вчерашний на дальнем Святоносском маяке – во вросшей в скалы светоносной башне. Меж двух морей зажаты, как в тиски, семь человек на остроносом мысе. Здесь водка не спасает от тоски и от больных, с ума сводящих мыслей. От смертоносных щупалец цинги не спрятаться за стенами в остроге. Здесь не беда, что встал не с той ноги, а радость, что покуда держат ноги. …Который день бушует океан, на вильде то и дело восемь баллов; и руки старика (он спит – он пьян) всё тянутся к незримому штурвалу. И не таких сгибает жизнь в дугу. От инвалида в море мало толку – собачьей смерти ждать на берегу сточившему клыки морскому волку. …Метель кружит над шпилем маяка, по одному страдальцев прибирая, хромым калекой брезгует – пока. А шестеро – лежат рядком в сарае. Их даже не схоронишь по-людски... Но души ждёт небесная обитель. Ведь звёзды – это тоже маяки, и, значит, – каждой нужен свой смотритель! А тот – один на вымерзшей земле – кому досталась чаша страстотерпца, пусть спит, пока пульсирует во мгле свет маяка, как огненное сердце.

_______________

Маяк установлен в 1862 году на мысе Святой Нос (Кольский полуостров). В первую же зимовку от цинги из шести человек команды погибли пятеро. Сам смотритель (унтер-офицер в отставке Филиппов) выжил, но по причине перенесённой болезни оставил службу на маяке. На смену ему пришёл отставной унтер-офицер Алексеев. В следующую зиму от цинги на маяке погибла вся команда кроме смотрителя.

Журавль

Здесь больше не журчит живая речь. Едва заметна в зарослях крапивы, стоит полуразрушенная печь... Над пустырём топорщась сиротливо, застыл журавль – нескладный исполин. Внизу под ним, в очерченном квадрате, скользит за грань венца усталый клин его свободных небо-сводных братьев. Журавль скрипит... Грядёт его черёд лететь в края, откуда нет возврата, – последний и единственный полёт в бездонный космос чёрного квадрата. И на прощальный журавлиный клик глухим протяжным гулом отзовётся глубинный дух покинутой земли из темноты заросшего колодца.

Два инока. Притча

Сменив мирскую суету на тишь уединенья, два инока в глухом скиту искали путь спасенья. Один – мусолил псалтыри и не снимал лохмотьев, под звон верижный до зари боролся плетью с плотью. Второй был простоват и тих – не знал в обрядах толку, с утра трудился за двоих, молился втихомолку… …Посланник Господа за ним сошёл с небес в Сочельник. «Ты обознался, херувим!» – взроптал другой отшельник. «Уймись, бряцающий кимвал!» – ответил ангел строго, – «Пока ты душу бичевал, он – молча – слушал Бога!»

Человечки

И увидел Бог всё, что Он создал,

и вот, хорошо весьма…

Бытие 1:31

Почемучка из-за тучки смотрит сквозь прозрачный купол на уютную планетку сонным взглядом из-под век. Непоседе стало скучно, захотелось новых кукол: горсть земли, набор для лепки – получился человек. Ай, поделка – просто чудо! Динозавров – в мусор, в печку, и ни капельки не жаль их – нынче новая игра. Богом быть совсем не трудно – для тщедушных человечков: дай заветные скрижальки, а потом – чуть что – карай. Безответные игрушки одеваются по спичке, ходят строем, спят в коробках и смиренно терпят гнёт, на игрушечных войнушках умирают по привычке, с вдохновеньем и сноровкой, будто зная наперёд, что игре не длиться вечно, что когда-нибудь под утро, подивившись беспорядку, кто-то сильный и большой бросит взгляд на человечков – бесконечный, чуткий, мудрый – принесёт ведро и тряпку и вздохнёт: «Нехорошо...»

Сон

Он спит и видит сон. Во сне бескрайний сад. Растрескались стволы, и опадают листья – обрывки писем, чей безвестен адресат, осколки никого не озаривших истин. Над теменем его кружатся мотыльки, и муравей заполз в сапог за голенище. И всё тревожней сон: чеканят шаг полки – там, где был раньше сад, а ныне пепелище. Вот – ядерный цветок врастает в небеса! Испарина на лбу. Уже дрожат ресницы. Ещё чуть-чуть – и Бог вздохнёт, открыв глаза. И человечий мир ему – опять – расснится.

Крокусы

Очагами проталин весенних запестреют поля и сады. Как лампадки – цветы воскресенья, что теперь носят имя беды. Прокричит перелётная птица – и застынешь, схватившись за грудь. Пепел «Крокуса» в сердце стучится: не за будь!..

* * *

Уже рассветает, и мне суждено, рванув из траншеи в атаку, в изрытую землю упасть, как зерно, и после взойти алым маком, плыть облаком белым в небес вышине, в закат улетающей птицей, галопом по полю нестись в табуне, и снова однажды родиться в простом пятистенке крестьянской избы у сонного волжского плёса, повторно лихую годину избыв, лечь новой войне под колёса.