Дарья
Высоцкая

* * *

– на щеках и ресницах засохшая соль, помогите мне, доктор, что со мной? стоит ночью только прикрыть глаза, и я вижу дым и стену огня, скрыто небо за крыльями чёрных птиц, и руда искалеченных тел, лежащих ниц, тишины звон сменяет сирены вой, помогите мне, доктор, что со мной? говорят, не бывать семи смертям. а от снов таких помолиться в храм, только веры нет после этих снов, есть вина и боль, есть земля и кровь. – не волнуйтесь, милая, есть Цензура на сны, и как сытый медведь с осени до весны, так и вы теперь с вечера до утра, как и все, увидите только прикрыв глаза: триколор, улыбки на лицах, зелёный луг, каждый горд и счастлив и каждый люб. наше небо чужестранных морей голубей, да, Цензура на сны здесь всего верней. – а другие спят? доживают как до весны? – по пятнадцать рецептов в день – Цензура на сны.

* * *

Мороженое было вкусным, день – жарким, солёной – кожа. Плавился Кольский мост, под вашим взглядом я плавилась тоже, И растекалась так, будто Аннушка меня льёт на рельсы, А в голове любовь. Любовь и прочие бесы. В звёздах мой фюзеляж и после всех побед – в дураках, Смотрю вам в глаза и прячу четыре туза в рукав. Завтра подкралось, но отступило, чтоб незаметно В ваших ладонях укрылось моё беззащитное лето.

* * *

тот ребёнок, что требует: «дай мне», тот ребёнок, что отвечает: «льзя», тот ребёнок, что смеётся, уворачиваясь, прикрывает бока, жив во мне. тот ребёнок, что ночью сидит на подоконнике, наблюдая как машины оставляют Кольскому проспекту немного огня, только теперь никто не говорит тому ребёнку: «пора спать».

* * *

Не смотри на огни ночных дорог, будто под гипнозом. Затылок манит мокрый асфальт – доза. Адреналин и дофамин где-то на подходе, ты помнил, как её зовут – вроде. Помнил худые руки и как та ночь пахла. И где всё это? Память стёрла махом. И пробивание дна – тоже способ. Удар судьбы, и кровь пошла носом. И ночь другая – ты убит горем, и заливая реки боли, их превращаешь в море. А где-то мир, в котором ты ей дорог. Сменить себя? Нет, город. И тусклый свет. Тоннель. Поезд. О чём ты вспомнишь? То есть, на глубине, где свет уже не проникает... Она не знает. Пусть она не знает... Что ты на дне.

* * *

Крепкая ткань Времени и пространства Вдруг расползлась по швам, И проступили Обрывки историй, Равные снам. То, чего не было, И то, что случилось – Неотличимы на вид. Трудно поверить, Что этот мир Так ненадёжно сшит. Бусина к бусине – Важных событий Жемчужный ряд. Но отправные точки Ржавыми пулями В теле горят. Жемчуг поблëк – Мерцание снов В бусы вплести. И не скрепляя швы, Молча Идти.

* * *

Хрустальная туфелька образа – мне не впору. Только сказка сказывается скоро, дело же заброшено в дальний ящик. Нас таращит: от жизни таращит и друг от друга таращит.

Видишь красивое? Хватай и тащи в берлогу. Тебе от бога дано слишком много. Так много, что в тебя просто не влезло. Ты думал, как появляются книги и песни? Это излишки божьего дара, не опалённые внутренним адом, уцелевшие чудом в твоей черноте.

Быть как все. Быть как все. Быть как все.

Бога просил, даже поверил, что он есть, но чернота порождает спесь: сегодня ты лучше тех, о ком слышал и с кем знаком, завтра – чудовищем и дураком на моем коврике половом.

Диапазон решений крайне узок и прост: знакомься, это туман, это залив, это мост…

А это я... И хрустальная туфелька образа мне не впору. Ты повышаешь ставки – я рассмеюсь и удвою.

Дальше только ва-банк.

* * *

Счастье уже у нас в кулачке, а мы смотрим по сторонам, два дурачка, а мы всё верим в счастье, напавшее из-за угла, и что судьба к нам завтра будет добра. Она смеётся: вы же два сапога пара – принц и его королева, и мы совпадаем, нечасто, но иногда, мы же два сапога, хотя и оба левых.

* * *

Мне восемь, тебе двенадцать, на пляже Феодосии ты учишь меня целоваться. Исполняешь все мои желания: медузу и даже мороженое, ходишь за мной, приклеенный-привороженный. Мне восемнадцать, тебе двадцать два, тебя ждут: второй ребёнок и третья жена. Под шум моря в Краснодаре, под вина Кубани мы прыгаем с волнореза в наши детские воспоминания. Мне двадцать семь, тебе тридцать пять, чёрт, я сбилась со счета: сколько жён ты успел поменять… Мы на брудершафт, сорокоградусную, без закуски, парижский вечер, хорошо, что нас никто не знает и не говорит по-русски. Мне тридцать, тебе сорок два, не проси, я же тебя – как облупленного и слишком люблю себя. Морщины выдают, но двенадцатилетнего ребёнка глаза. Нет завтра – есть ночь, коньяк, гостиница, зима. Мне тридцать пять, тебе пятьдесят один, и бес в ребре, и в бороде не сосчитать седин. Уже в дверях, вздыхаешь: «Знаешь, у меня ведь одни сыновья, я бы многое отдал за дочь, похожую на тебя». Мне тридцать пять, ты остался без времени, над гробом рыдает твоя последняя жена – беременная, мне отдать ей своего тепла так хочется, она совсем девочка, почти ровесница нашей дочери.

* * *

В этих поисках новых пространств, рынков сбыта и вечных истин, я, сменивший пятнадцать стран, стал совсем без тебя немыслим. Я, бежавший так подло от обязательств и слова «должен», стал не нужный себе идиот, чемодан без ручек и ножек. Я, в наклейках для багажа, нарезаю круги по ленте и молюсь Иисусу и Джа, Кришне, Шиве, богине Весте лишь о том, чтоб к твоей двери чемодан без ручек и ножек, аккуратно сложив, привезли, ты увидишь, скажешь: «А может, ты всё понял, устал». Теперь всё починишь, но постоянство снова гонит меня за дверь: чемодан придуман для странствий.

* * *

Это всегда – в каждом доме живёт печаль, где-то в углу; домочадцам кажется пылью. Только немым на вопросы не отвечать, только глупцам кажется всё очевидным. Сколько ни убирай, а всех слёз не вытрешь, и одиночество спрячется за пальто. Каждый счастливый день –это просто выигрыш, пыль в тёплый день проберётся через окно. Если полюбишь, хоть люди – дикие звери, мясо живое зубами рвут от кости́, печаль выходит и за собой закрывает двери, но забирает всегда запасные ключи.

* * *

Любой твой подвиг, любое твоё достижение, теряет значение сразу по совершению, ты снова чист, снова ноль в номинале, сделано много – это не оправдает нелепое, глупое твоё прозябанье, потворство инстинктам и обладанью людьми и вещами, пьяное забытьё, мир так огромен, ты же хранишь своё, свою черноту, что в каждом углу души, и потому болей, страдай, болей, страдай, болей, страдай и пиши. Только одно оправдает, отменит твой приговор, то, что нащупал, придумал, украл словно вор, робкий сигнал одной из твоих антенн, новое что-то в пространстве банальных тем, ты подобрал слова, записал это на листе, так окрылён, ведь слова оказались те. В этот момент ты счастлив, с собою дружен, и в этот момент, именно в этот момент, записанное стало немного хуже.

* * *

говори с мужчиной, будто он – бог, а не то, что он слаб и убог, ведь один из них всё-таки смог сделать тебя первоклассной сукой. говори с мужчиной, будто в этом есть толк, будто он тебе книга, ценный урок, сделай виски или вина глоток, и не смей с плеча убирать его руку. говори с мужчиной, будто раны лечи, подростковой его, ранимой души, говори с мужчиной, или… улыбайся – молчи.

* * *

Той ночью, в твоей машине, глядя на те огни, мы бы могли говорить о тебе, детстве без телефонов, о давно забытых знакомых, о той девчонке с веснушками или косами, о времени, когда всё было просто так. О том, как выломали тебя в четырнадцать чужими лицами, иглами, принципами, о первом приводе, перейдённой черте, о поцелуе, вырванном в темноте, о выпускном, вступительных экзаменах, о первых на прочность себя испытаниях, о прыжках, переломах и страхах, угонах, погонях, о первых шрамах. Как почувствовал себя гением, не меньшим, чем Кустурица, как под новостью о чужой смерти ссутулился. Той ночью, в твоей машине, глядя на те огни, мы бы могли говорить о той боли, что была и что предстоит, как мотыльки на неё летим и обжигаем, и обжигаемся, становимся жёстче, и нарастает такой слой кожи, что мы динозавры и носороги, никогда не честные и оттого такие убогие, одинокие, больные, завравшиеся боги, внутри мёртвые, а молодые – только чистые и звонкие, и мы берём их души ломкие себе на время, делаем своё подобие, но, если подумать, мы совершенные и такие убогие. Той ночью, в твоей машине, глядя на те огни, мы бы могли говорить о морали, её отсутствии, нашем падении, о падежах дательных и лёгком женском склонении, хотя, если подумать, не так уж всё и дико. Мы бы могли вспомнить семью Бриков, про Марину Цветаеву и Софию Парнок, даже Пушкину был не чужд этот женский ток. Но грязи не бывает там, где чистое сердце, да, мы могли бы ещё про Рим и Древнюю Грецию. Если уж великие не признавали чужого мнения оков, Может, и нам простят немного сладких грехов. НО Той ночью, в твоей машине, глядя на те огни, ты совсем о другом со мной стал говорить: о мире брендов, звёзд интернет-эфиров, о рекламных фото и автомобилях, о своих достижениях, то есть приобретениях, о захватившей жажде владения, о прайсах, магазинах, посещаемых тобой ресторанах, и, конечно, о собственных грандиозных планах, и на истории о критериях оценки чужого успеха я подавилась собственным смехом. Той ночью, в твоей машине, глядя на те огни, мы бы могли говорить о том… но я предпочла возвращаться домой пешком.

* * *

Мои плечи без твоих рук беззащитны, открыты для вьюг, мои плечи без твоих рук не удержат земную ось. И земная острая ось, как иголкой, меня – насквозь, она станет моим позвонком, Знаешь, что случится потом? Её поразит сколиоз, накренится земная ось: моря выйдут из берегов, а спустя лишь пару часов солнце выжжет пустыню, свет померкнет – живое остынет. Нет слонов и нет черепах, всё держалось на хрупких плечах, но мои плечи без твоих рук – беззащитны, открыты для вьюг, мои плечи без твоих рук не удержат земную ось.