Даниэл Майа-Пинту
Родригеш

Двадцать пять лет спустя, Жулиан, окончательная история пастуха

В молодости Жулиан нырял в озёра, видел карпов и щук в открытой воде, наблюдал за ними среди теней и на дне, пока мог оставаться под водой. Он узнал о впадинах, неровностях ландшафта, отложениях в пойме реки, так он и открыл эти озёра, а также реки и пещеры. Его интересовало, что можно обнаружить под водой. Позже в озёрах Жулиан видел, как зеркала воды стали того же цвета, что и небо, розовые и холодные на расстоянии. Затем он научился плавать по поверхности; он продолжал не ощущать времени, но теперь воздерживался от исследования глубин. Именно тогда он заинтересовался плоскостью, часто лежал на спине, созерцая абсолютный горизонт, возможно, слишком желая этого существования и этого отстранения, он чувствовал восторг покоя вдали от человеческого шума. Он помнил, что в молодости нырял в озёра, наблюдал за карпами и щуками, пока мог оставаться под водой. Вскоре он осознал ограниченность своих лёгких. Однако теперь его заинтересовали равнины. Он приспособился к ним и понял их, и так стал ближе к людям. Он вырастил свой дом на равнине, окружил его огородами и садами на полпути к вершине холма, где он жил. Так прошли годы. Он больше не забывал о времени в своём труде на выровненных землях. Он ухаживал за садами больше, чем за огородами, добился успеха на земле на склонах холма. Он разводил скот и выращивал миндаль и оливки. Он выравнивал крутые склоны, делая их гладкими, мягкими и плодородными. Но Жулиан грустил, он знал, что разрушил склоны, выровнял скаты и изуродовал откосы. И его мечтой, его тоской были озёра – и он никогда их больше не увидит; одинокие ручьи, тёмно-зелёные воды, болотистые низины, спокойные плотины – всё исчезло. Ни по одному из этих мест не пройдут больше тропы времени.

Хурма

После обеда когда мы немного отодвигаем стул тёплая дремота переплетённая со светом вторгается в окна обманывая шторы и рассеиваясь остаётся в вине. Именно в этот момент мы говорим: Я съем эту хурму пока она не сгнила.

Склад

Думаю, мне нужно отдохнуть. Я иду в свою комнату, прекрасно зная, где она находится. Помню, когда-то я писал книги, говорил о лесах. Теперь в моей комнате только склад, полный маленьких ящиков, запертых кем-то или мной очень давно. Одинокий узкий пучок лучей падает на склад, он словно украшен разноцветными крохотными лампочками colours of the rainbow. В том ящике может быть контур крыш – силуэт, пересечённый большим холодным солнцем конца дня. Помню, когда-то я говорил о лесах... В том ящике может быть старинное зеркало с незаменимым отражением ячеек детства. В четырёх или пяти ящиках – пляж, он простирается туда, где утренний луч пронзает расстояния. В других – края пляжных зонтов с их хлопками под ветром. Это склад с отдельными изображениями, которые сами по себе не составляют стихотворения. Вечность под солнцем Françoise, пьющей mazagrin, тоже должна находиться в каком-то ящике. Я не имею понятия, в каком ящике хранится день, проходивший на фоне эспланад, и где всё, что движется – расслабление и радость. Фатима предложила мне воду из Серра-да-Пенья, в ящике, который, возможно, существует и является секретным. В каком ящике я найду мальчика, жалующегося родителям, что пойманного им краба уже нет в ведре, которое он принёс? Теперь Françoise пьёт cocktail, возможно, с ginger ale. Но не знаю, в каком ящике. Если правильно помню, она созерцала soleil couchant, kitsch, и он тоже, в свою очередь, но прекрасный, до самого края земли. ……………………………………………… отдалённые берега, обрамляющие ночь, усеянные мелкими разбросанными огоньками, кажется, они могут существовать только так, видимые издалека. А в этом ящике я, семнадцатилетний, в солнечном сосновом бору, с двумя банками кальмаров и моим представлением о поэзии. Тот ящик, кажущийся более интимным, был бы тем, который женщины того времени выбрали бы, чтобы подправить на своих губках помаду цвета черешни. И в этом, более известном, будут лаять собаки, а караван – идти. Я думаю, что именно в этом ящике – ну, или, может быть, в том – можно будет найти Françoise, распускающую свои каштановые волосы француженки. Но, к примеру, не имею ни малейшего понятия, где может быть нежный бриз, смягчающий августовскую жару, или тот ящик, хранящий часы, которые никогда не останавливаются, и сейчас, так естественно, будут отмечать банальнейшие одиннадцать утра. Вероятно, на складе уже нет ни одного ящика с азартом и страстью моря среди скал. Сельские дети, дети, кому я махал в детстве через заднее стекло быстрого автомобиля, и которые играли летом на дорогах, не нуждаясь для этого в пляжах. Что с вами стало? Что вы сами сделали с вашими чистыми улыбками? Как бы я хотел, чтобы моя жизнь выделила и вам один ящик! Я плачу сейчас от ностальгии по этим кратким мгновениям. Счастливые девушки в своих светлых одеждах, в своих светлых одеждах над юными, растущими грудями, я любил вас, никогда больше вас не видя, я любил вас, потому что никогда вас больше не увижу, я любил вас сильно, как всё, что отрывается от нас и исчезает из нашей памяти, из памяти о том, что это было. Во мне вы остались принадлежащими дальним расстояниям, полным света, разбавленным теперь ещё больше моими слезами. В этот момент, поздний, когда это с собой я прощаюсь, я бы отдал вам, в лучшем порыве всей моей жизни, весь мой склад. Кит, выброшенный на берег, должен быть в этом ящике, побольше, и в этих, соседних, будут люди, которые приносили воду из океана полить ему спину. Если, действительно, в этом большом ящике находится кит, это сюда моряк, освещённый бледным и влажным светом, приходит рассказать, что ничего больше сделать нельзя; кит уже умер. Я помню, как однажды я писал книги, говорил о лесах. Теперь есть в моей комнате только склад, полный ящиков, запертых кем-то или мной очень давно. Это склад с отдельными изображениями, которые сами по себе не составляют стихотворения.

Есть река…

Есть река или лодка на реке где свет яркий и от такого света в глазах и воде нельзя понять пуста ли лодка. Вдоль берегов реки бродят фантастические животные они вырастают огромными многие из них фиолетовые или розовые они ловко топят блох в болотистой почве разглаживают свою шерсть и дремлют на солнце на сухих листьях ранним полуднем. Существует легенда среди этих существ – её не желая того боятся самые молодые – в ней говорится что в их мир порой врываются дикие кони скачущие галопом и на их мордах как маска – моя голова.

Пусть птицы нас завершат

Незаметно для меня, в сопровождении избытка холода, жары и усталости, формы моего существования сформировались окончательно, завершая земной путь. …… (под конец смягчается) …… …… (возможно, надо поговорить о птицах) …… Мы видим птиц, параллельных нашей жизни, они летят и в полёте удаляются от нас. Утро холодное, и есть птицы, что улетают, но есть и другие, они взлетают, чтобы сесть рядом с нами. Постоянные перемещения, параллельные нашей жизни, нежная суета, параллельная нашему видению их. И когда мы спустимся в подвал нашей собственной жизни, птицы продолжат наше стремление к свободе.

Пока медлит пожар

Зимой в минувшие века говорили о животных. У камина старики толковали о залитых солнцем пейзажах и о ветре как о расстоянии между ночью и лесом. Холодным утром смотрели спокойно на снег. Вокруг пробковых дубов дети играли, закутанные в голубое. Сегодня, пока пожар медлит, я пребываю счастливым среди пробковых дубов.